Статьи РСЕХБ - Кафедра Подберезского

http://www.baptist.org.ru/templates/default/rss_logo.jpg8484http://www.baptist.org.ru/articles/kafedraСтатьи РСЕХБ - Кафедра ПодберезскогоСтатьи РСЕХБ - Кафедра Подберезскогоhttp://www.baptist.org.ru/articles/kafedraСтатьиWed, 12 Dec 2007 00:00:00 +0300Post Scriptum к «Кафедре»http://www.baptist.org.ru/articles/kafedra/170<span> <h4 align="center">Post Scriptum к «Кафедре».</h4> <div align="left">Восемь лет назад, 4 января 2000 года, на нашем сайте появился первый выпуск «Кафедры». Это восемь лет были не простыми. Братство ЕХБ искало (и сейча ...

Post Scriptum к «Кафедре». Восемь лет назад, 4 января 2000 года, на нашем сайте появился первый выпуск «Кафедры». Это восемь лет были не простыми. Братство ЕХБ искало (и сейчас еще ищет) эффективные способы выполнения Великого Поручения Господа нашего Иисуса Христа – нести Благую Весть людям в новых условиях. Шел (и сейчас еще идет) процесс смены поколений, и решалась задача сохранения всего ценного, что было накоплено братством, и одновременно - поиска новых форм деятельности. На этом пути были обретения, были и потери.   Хочется думать, что к обретениям можно отнести накопления опыта работы в Интернете, использование новых информационных технологий для расширения Царства Божия в нашей стране. Хочется думать, что какую-то положительную роль в этом сыграла и «Кафедра», хотя тут не мне судить.     Однако явное преобладание положительных откликов над отрицательными дает основание надеяться на это. Но в то же время надо сказать, что работа в Интернете принесла немало неожиданностей. Поначалу все шло неплохо: был очевидный интерес к материалам «Кафедры», было великое множество заинтересованных отзывов, советов, рекомендаций. Были среди них и ругательные, но как без этого? Я воспринимал это спокойно, полагая, что в Интернете далеко не все симпатизируют нам, баптистам, старался давать уравновешенные ответы и явным неблагожелателям. Иногда получалось, иногда не очень.   Но Интернет – вещь довольно немилосердная и капризная. Не только в том смысле, что в нем кто угодно может сказать тебе что угодно, в том числе слова, которые не очень приятно слышать – к этому я как раз был готов. Но и в том смысле, что он постоянно требует чего-то нового, там очень быстро все приедается, он неустойчив в своих симпатиях и вообще штука довольно ветреная и переменчивая. И если поначалу, как мне казалось, мой стиль рассуждений и сами они вызывали интерес, то со временем обратная связь явно ослабела.   Не то, чтобы она прекратилась совсем – этого я сказать не могу. Продолжают приходить отзывы и пожелания, но в куда меньшем числе. Что совсем удивительно – по большей части от внешних. Тут тоже преобладают теплые слова о «Кафедре», но возник вопрос: не теряю ли я свою аудиторию? Все-таки я рассматривал «Кафедру» как свое служение в братстве, а всякое служение имеет начало и конец. Может, братья и сестры привыкли, считают «Кафедру» чем-то само собой разумеющимся: заходишь на наш официальный сайт – и вот она, всегда на своем месте. Но может, и приелось несколько, всегда один и тот же автор, с одним и тем же стилем – это может показаться занудным.    Писать стало явно труднее: многие темы исчерпаны, стал ловить себя на повторах. Все это поднимает вопрос: а не пора ли? И ответ формулирую так: явно пора, даже, пожалуй, запоздал несколько – уходить всегда надо на пике интереса, не дожидаясь его спада. Я признателен всем читателям, в том числе и тем, кто не симпатизировал мне и моим писаниям. Признателен за интерес, за небезразличие, за отклики (даже если они отрицательные, то все равно стимулируют мысль, даже, пожалуй, в большей степени).    Пора и честь знать: 90 выступлений на «Кафедре», каждое размером чуть меньше печатного листа – это немало, пожалуй, даже больше, чем нужно было. Хочется верить, что труд был не тщетен: кому-то помог прийти к Богу (твердое свидетельство, что именно «Кафедра» помогла человеку обрести веру, у меня только одно – письмо от брата из Тулы), кому-то помогла укрепиться в вере, кому-то открыла ее глубины, кому-то просто доставила минутное интеллектуальное удовольствие…     Могу присовокупить, что большая часть материалов «Кафедры» продолжит свою жизнь в печатном виде. В 2004 г. издательство «Библия для всех» выпустило книгу «Бог. Вера. Общество. Личность», куда вошли материалы «Кафедры» за 2000-2002 гг., о которой тоже довелось услышать теплые слова. (Любопытно и тоже неожиданно для меня: коллеги из нашей исторической церкви, которым я подарил эту книгу, восприняли ее как сборник баптистских проповедей.) Полагаю, не все плохо и в последующих материалах, об этом свидетельствует предложение заключить договор на издание книги, содержащей материалы после 2002 г. Договор заключен, и, если будет на то воля Божья, книга увидит свет и, надеюсь, найдет благосклонного читателя.        Что-то осталось несделанным. Хотелось порассуждать о феномене отступничества, об антиинтеллектуализме, о толерантности и ее пределах, о внеденоминационном христианстве, о ереси филетизма, продолжить разговор о новых теологиях. Даже поговорить о том, что такое старость – вступил-таки в это период и есть соображения. (По всем этим – и другим - темам собрано немало подготовительных материалов.)   Но пока не судьба. А потом – кто знает. Потому что думаю, что это не финал. Пусть «Кафедра Подберезского» подошла к концу (надеюсь, не бесславному), но, думается, ее место должна занять «Баптистская Кафедра», не авторская, а общая, на которой интеллектуалы братства могли бы выставлять свои материалы (может быть, там же помещать ответы председателя нашего Союза на вопросы братьев и сестер). Я высказал свои соображения о будущем Кафедры, вроде бы они нашли благоприятный отклик, но что из этого выйдет – пока затрудняюсь сказать. Но если «Кафедра» не умрет, а продолжит свое существование в ином виде, о чем буду молиться, то, может быть, в качестве рядового автора выскажусь и по обозначенным выше темам.           Post Scriptum затянулся, как и сама «Кафедра». Но и ему приходит конец.   С Господом и еще раз благодарю всех. И.В.

И.В. ПодберезскийWed, 12 Dec 2007 00:00:00 +0300Слово в России (часть 3)http://www.baptist.org.ru/articles/kafedra/169<h3 style="text-align: center;">Слово в России</h3> <span> <h3 align="center"><span>часть 3 <br />(см. <a href="http://baptist.org.ru/articles/kafedra/88">часть 1</a>, <a href="http://baptist.org.ru/articles/kafedra/118">часть 2</a>)</span></h ...

Слово в России часть 3 (см. часть 1, часть 2) Пустословие Вторая беда - после неверного понимания и использования божественного слова - незаслуженно большое место пустословия, которое у нас в большой чести. Слова человеческие мельчают, все дальше отступают от великого Слова, данного нам Богом. К таким обмельчавшим словам применима заключительная строфа цитировавшегося выше стихотворения Н.С. Гумилева:                Мы ему поставили пределом              Скудные пределы естества.              И, как пчелы в улье опустелом,              Дурно пахнут мёртвые слова.   Их, мертвых и дурно пахнущих слов, развелось очень много, и число их растет. Слово - человеческое слово –великий дар Божий, дан он нам для уразумения Бога и Его воли, и с ним надо обращаться бережно и осторожно.   Чтя Господа только языком, своих ближних такие люди считают возможным поносить всячески. Тут действует нехитрый набор словесных штампов, не имеющих ничего общего с реальностью, но, как уже говорилось, многими (тем же И.П. Павловым), надобности соотносить свои ходячие формулы с действительностью, нет практически ни у кого. Благодаря этому люди получают какую-то совершенно сюрреалистическую картину мира, что опасно.   Особенно часто праздные слова звучат, когда христиане в России начинают говорить друг о друге. В этих словах мало смысла, часто его совсем нет, иные с самого начала произносятся не для выяснения истины, а для ее затуманивания. Вместо стремления понять верующего не так – набор каких-то словесных формул, которые заменяют рассуждение. Тут до откровенной паранойи доходит – уверял же как-то забредший на наш сайт православный, что баптисты расстреливают православные кресты. Такое вот представление о баптистах, и тут ничего не поделаешь. Разубеждать не стоит: во-первых, бесполезно, во-вторых, попытками разубедить только укрепишь такого несчастного в уверенности, что дело обстоит именно так (опять же: «ишь, как зашевелились!»). Несут откровенную чушь и нисколько не боятся, хотя сказано: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф 12, 36-37).   Обычная схема: приходит на наш сайт верующий не так, как мы, баптисты, но со своим представлением о том, как мы верим. И вместо того, чтобы спросить, в чем наша вера, с апломбом излагает: «вы, баптисты, думаете, что…», и потом начинает опровергать эти свои представления. Прием: «ты думаешь, что …», а потом бурное опровержение таких вот собственных построений, характерен для людей дурно воспитанных и не очень грамотных. Которые, однако, тоже люди, и потому заслуживают благожелательного отношения, ибо оно для христиан обязательно. Но все же не так уж трудно поинтересоваться сутью дела, а не блистать «вероисповедным чванством», как выражается мой православный коллега.       Праздных слов произносится великое множество, про протестантов особенно, хотя справедливость требует признать, что и о православных их говорится немало. Причем в соответствии с нашим правилом «чем меньше различий, тем больше неприязнь», самые гадкие слова об одних православных говорят другие православные. Но и протестантов не забывают. Прежде всего, нас обвиняют в бездуховности, в материализме, «протестанты думают только о деньгах», у них «финансовый успех – мерило угодности Богу» и прочее в том же роде. Это при том, что ни в одной стране мира материальный фактор не играет такой роли, как у нас – опросы показывают, что в нашей стране 70-80% даже молодежи, всегда и везде склонной к идеализму, считают главным в жизни деньги и материальный успех, ради которого молодые люди готовы буквально на все.   Легковерие ужасное во всем, в том числе в науке. Еще Достоевский отмечал: «На западе Дарвинова теория – гениальная гипотеза, а у нас давно уже аксиома» (Ф.М. Достоевский. ПСС, т.23., Л. 1981, с.8). Или возьмут неизвестно откуда «У них главное Рождество, а у нас Пасха» и живут с этим, ничем не подкрепляя это странное утверждение. Или повторяют без конца слова Иоанна Кронштадтского: «Демократия в аду, а на небесах царство» - где это они нашли демократию в аду?    Мантры, мантры… Готовые штампы - это наши мантры (первоначальное значение - последовательность слов из индийских Вед, якобы обладающих особой магической силой). Только у нас они не «якобы», а действительно обладают непонятной властью над теми, кто верит в эту силу. Вычитали где-то, что, по мнению протестантов, спасает только вера, не дела - и готов вывод: протестанты не считают нужным творить добрые дела, и это тезис повторяется как мантра. На самом деле протестанты считают, что добрые дела есть неизбежное следствие подлинной веры, которой одной спасаемся, и не творить их верующий человек просто не может.   Достаточно сравнить благотворительность, заботу о слабых, больных и престарелых в протестантских, и православных странах, чтобы убедиться, как обстоят дела в реальности. Здесь, совсем по Павлову, представления формируются не реальностью, а текстами, такими вот мантрами о бездушных протестантах. Хотя именно они творят большую часть дел милосердия. Достаточно побывать в больницах, домах престарелых, хосписах в нашей стране и на Западе, чтобы понять, где есть подлинная забота о немощных, а где ее нет.   Тут показательна судьба Варлама Шаламова, много сделавшего для разоблачения зверств ГУЛАГа, хотя и не обретшего славы А.И. Солженицына. Эти зверства он испытал на себе, о чем поведал и нам. Вот его подлинные слова: «Смутным сознанием я ловил: меня ударили, сбили с ног, топчут, разбиты губы, течет кровь из цинготных зубов. Надо скорчиться, прижаться к земле, к матери сырой земле. Но земля была снегом, льдом, а в летнее время камнем, а не сырой землей. Много раз меня били. За все. За то, что я троцкист, что я “Иван Иванович”, как блатные называли интеллигентов. За все грехи мира отвечал я своими боками... И все же как-то не было последнего удара, последней боли».   Всего этого было мало, судьба не дала ему достойной кончины, его последние дни были страшны. Их он провел в доме для престарелых, в ужасных условиях, которые сердобольная женщина, посетившая его, описывает так: «И вот я отправилась туда, совершенно не предполагая, что меня там ждет… Дом для престарелых находился в огромном железобетонном здании. Входишь на первый этаж – все замечательно: чистенько, фикусы стоят, стенгазеты какие-то, старушки опрятные ходят, телевизор, а дальше начинаются круги ада, и чем выше я поднималась, тем острее и концентрированнее становился запах мочи, грязи, гниения. Я почувствовала, что задыхаюсь. На последнем этаже находились лежачие, те, на ком администрация поставила крест. Я вошла в огромный широченный коридор, по грязному линолеуму в прямом смысле ползали какие-то совершенно беспомощные люди. Это была страшная картина. Я даже не предполагала, что такое вообще может быть в современной Москве. …В то первое посещение, помню, я вышла из палаты, разыскала нянечку. Она мне тут же все объяснила по-своему: “А кто ж их тут мыть-то будет?” Нянечка была одна на целый этаж лежачих больных и по сути дела ничем не могла им помочь.   …Впоследствии я догадалась, что Варлам Тихонович держал полотенце на шее, чтобы его не украли. Там крали все – начиная с администрации, медперсонала и работников кухни до тех больных, кто еще мог хоть как-то двигаться. И этих больных, конечно же, нельзя осуждать. Их ведь не кормили. У них не было ни родственников, ни знакомых, которые могли бы их защитить. Порядки в доме для престарелых были совершенно лагерные. Люди просто вынуждены были бороться за свою жизнь».   Такова судьба одного из замечательных писателей России – и не во времена большевистских зверств, а в сравнительно «вегетарианские», по выражению Анны Ахматовой. Для контраста: у одного моего коллеги, несколько лет работавшего в Стокгольме, от онкологического заболевания умирала жена. Об этом узнала местная лютеранская община и тут же наладила регулярные посещения, на свои средства приобрела специальную кровать, облегчавшую мучения страдалицы, и вообще всячески помогала, несмотря на то, что та не была лютеранкой. И не надо ссылаться на то, что там, дескать, у людей денег больше. Помогали все: и люди состоятельные, и люди весьма скромного достатка. Дело – в милосердии, в том, что люди там не на словах, а на деле принимают Христа и Его заповеди. Есть такие и у нас, но не они делают погоду. У нас много говорят о бездуховности и бессердечии Запада, противопоставляя им нашу сердечность и доброту, хотя на деле все обстоит как раз наоборот.   Хороший ответ на упреки Западу (и особенно Америке) в бездуховности дал один наш соотечественник. Вопрос ему задали такой: «У нас распространена точка зрения, что одной из причин неизбежной уже гибели Америки будут бездушие и механистичность, которые поглотили даже мир чувств человека. А какая система предпочтительнее для вас? - Я не знаю, что лучше. Но переключиться из протестантской системы обратно в русскую очень трудно. На приведенное вами рассуждение есть очень простой ответ… Посмотрите, что с вашей душой вы делаете с животными и инвалидами. Повсеместно можно увидеть бездомных собак в ужасающем состоянии, появись такое животное в Америке, собралась бы толпа, его бы доставили к ветеринару, собрали бы деньги и пр. А что у вас происходит с инвалидами? В Америке нет здания, в котором не было бы всего необходимого для инвалидов. Так бездуховные американцы проявляют заботу об обездоленных. Посмотрите, какой гуманный смысл заложен в политкорректности, которая всех так смешит и раздражает. А ведь это прямое христианское проявление - нет ни эллина, ни иудея. Это ответ с точки зрения американца». («Московские новости». 09.06.2006, № 21). Конечно, есть и у нас люди добрые и милосердные, но, к сожалению, не они определяют нравственный климат в стране, которую пока отличают жестокость и бессердечие - с ними приходится сталкиваться всем, прежде всего самым беззащитным и беспомощным.   Еще одна мантра: у нас соборность, а там, на Западе, сплошь индивидуалисты и эгоисты, думают только о себе, а не об общем благе. В соборности, уверяют нас, и заключена коренная особенность всей русской жизни: религиозной политической, вообще всякой. Под соборностью разумеется некое мистическое объединяющее начало, единодушие, коллективное жизнетворчество и т.п., на которые другие народы неспособны. На словах мы чрезвычайно чтим коллективизм, на деле получается куда хуже. Все, побывавшие за границей, отмечают, что там нет такого наплевательского отношения к этому самому «общему благу», которое царит у нас – об этом свидетельствует хотя бы уважительное отношение водителей друг к другу и к «общему благу» на европейских дорогах и полное отсутствие такового на дорогах отечества.   Склонность к антиобщественным поступкам у нас проявляется чаще и ярче чем на «индивидуалистическом Западе». Толковые и совершено беспристрастные опросы показывают: европейцы и особенно американцы больше коллективисты, чем мы и состоят в куда большем числе всякого рода общественных организаций, чем у нас. При этом они относятся к работе в таких организациях чрезвычайно серьезно – особенно если речь идет об организациях религиозных, в которых, кажется, состоят на Западе чуть ли не все. И не требуют за эту работу никаких денег – это труд для Бога, а он не оплачивается денежными знаками.    Рассуждения о соборности тоже свидетельствуют о   пребывании в мире грез и сонных видений, о полной захваченности идеей при столь же полном отсутствии интереса к ее реальному воплощению. Как раз способность договориться от чем бы то ни было, у нас значительно ниже хоть средневосточной, хоть среднезападной, а способность соблюдать достигнутые договоренности и вовсе исчезающе мала. Вся наша история - ссоры, препирательства, драки. Словом, как раз полное отсутствие согласия, лада, ряда, что отмечено в первом же летописном сообщении о нашем отечестве, и что характеризует его по сей день ("Земля наша богата, порядка только нет".). Как на протяжении трехсот лет относились к староверам? Совершенно по-зверски. А ведь, по слову Солженицына, без покаяния перед ними России не подняться. И где оно, это покаяние?   В жизни соборность блистательно отсутствует, что подтверждается всей нашей повседневностью, особенно нынешней, скандальность, вздорность и склочность которой превосходят всякое разумение. Нет ее и в делах религиозных - достаточно посмотреть, как общаются между собой наши православные церкви (сколько их у нас?) или даже течения внутри одной и той же православной церкви. При обмене мнениями между по-разному мыслящими православными в Интернете уже через два-три сообщения они обязательно начинают именовать друг друга «псами смердящими». Соборность как идеал – всегда с нами, соборность реальная – грезы и мечты, не более.   Справедливости ради отметим, что священноначалие Русской Православной Церкви сохраняет благоразумную сдержанность в рассуждениях о соборности, зато околоцерковный философствующий люд все свои конструкции возводит на этом несуществующем основании. Видимо, все рассуждения о соборности - тоска по несбывшемуся и у нас несбыточному, своего рода психическая компенсация ущербной действительности. Тут слишком много всего на уровне супер-эго, т.е. норм-пожеланий, и слишком мало на уровне "эго", ядра личности; или, по-другому: много в рассуждениях и мало в поведении. Ради той же справедливости заметим, что отсутствием согласия страдают у нас и мусульмане, и протестанты, и демократы, и коммунисты - все переругались между собой. И баптисты тоже не составляют исключения.   Мантру про соборность придумал А.С. Хомяков, а взята она из символа веры, где сказано: «Верую в единую святую, соборную и апостольскую Церковь», причем слово «соборную» иногда передается как «вселенскую» или «кафолическую», что на русское ухо звучит подозрительно. А.С. Хомяков первым заявил, что соборность как благодатное единство во Христе является исконным и главным свойством русского православия, якобы отсутствующим у других христиан, чем немало удивил современников. Еще В.С. Соловьев в ответ на пафосные декларации о добровольном и свободном единении православных в России и славянском мире писал: «Склонность к розни и междоусобиям, неспособность к единству порядку и организации были всегда, как известно, отличительным свойством славянского племени» (В. С. Соловьев. Сочинения в двух томах. Т.1, М., 1989, с. 285).   И тут, по Павлову, все соотносится не с реальностью, а «со второй сигнальной системой», со словом (человеческим, не Божьим), которое у нас обладает большой властью над умами, даже если оно не соответствует действительности. Здесь тоже без психоанализа не разберешься: в реальной жизни никакой соборности нет, и, похоже, быть не может, но желаемое выдается за действительное – душа просит. Вот круговая порука действительно есть, но это вещь довольно малопривлекательная.   Еще ярче такие мантры проявляют себя в текстах светского, особенно политического характера. Тут в ходу несколько никогда никем не произнесенных речений, которые приписывают влиятельным людям, а особенно нашим противникам. Черчиллю приписывают слова, будто Сталин «получил Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой». Ему же: «…великое счастье для России, что в период испытаний ее возглавлял гений и непоколебимый полководец И.В.Сталин», хотя никогда он не произносил – и не мог произнести - этих слов. Но уж очень велика потребность в мантрах, и их придумывают на ходу, а потом беззастенчиво пользуются. Показательны в этом отношении слова «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет», приписываемые Александру Невскому, хотя сам он таких слов не произносил, произнес их Николай Черкасов в известном фильме, и представляют они собой сильно искаженные слова Христа: «…все взявшие меч, мечом погибнут» (Мф 26, 52).   Прославилась в этом отношении и мантра, приписываемая Алену Даллесу. В литературе определенного направления из книги в книгу кочуют вложенные в его уста слова: «Мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность... Литература, театры, кино - все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых творцов, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства - словом, всякой безнравственности. ...Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу: все это мы будем ловко и незаметно культивировать... И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратив в посмешище. Найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества».   Текст, что говорить, сильный. Правда, в его подлинности заставляет усомниться то, что имплицитно «их ценности» (т.е. советские) считаются подлинными, что употребляется слово «хамство», отсутствующее в английском языке (и непереводимое на него), и многое другое. Но уж очень он соответствует тому, какие замыслы, по мнению сторонников этого направления, американские империалисты должны питать относительно России, что они должны думать о ней. И этого им достаточно, чтобы принять его за аутентичный. Мало того: они даже посылали запрос в наш МИД, чтобы получить точную ссылку, где и когда руководитель ЦРУ произнес речь с этими словами. МИД ответил, что установить это не удалось. И немудрено: досужие исследователи нашли источник, это цитата из романа А. Иванова «Вечный зов» (М., 1981, с. 513-515), где эти слова произносит эсэсовец. Но они настолько отвечают представлениям нынешних радетелей за Россию о том, как должны относиться к ней американцы, что и сейчас продолжают кочевать из текста в текст, подогревая священную ненависть к заокеанским империалистам. И, видимо, буду кочевать – действительности никогда не справиться с такой убежденностью.   Есть мантра про «православие, самодержавие, народность», где под народностью понималась как раз верность православию и государю. Эту мантру выдвинул граф Сергей Сергеевич Уваров, вольнодумец, масон, о котором наш крупнейший историк С.М. Соловьев (отец философа В.С. Соловьева) сказал: граф «придумал эти начала, то есть слова... православие - будучи безбожником, не веруя в Христа даже по-протестантски; самодержавие - будучи либералом; народность - не прочитав ни одной русской книги, писавший постоянно по-французски или по-немецки».   Триада была выдвинута в качестве основы деятельности министерства народного просвещения, которое С.С. Уваров возглавлял. Тут не обошлось без влияния немецкого романтизма, по сути это перефразировка известной формулы «За веру, царя и отечество», восходящей к немецкому  Fur Gott, Kaizer und Vaterland с характерной для нашей страны заменой «Бога» на «веру». В дореволюционной России всю жизнь страны пытались построить на этой триаде, что завершилось величайшей трагедией.   Наша история в ХХ веке показала полную несостоятельность этой формулы, что, однако, не мешает попыткам ее возрождения в наши дни (недавно встретилась вовсе восхитительная формула: «православие, самодержавие, углеводороды»). К мантрам можно отнести устоявшиеся ответы нашей исторической церкви на традиционные возражения – к примеру, о поклонении иконам. Дается традиционный же ответ: мы, дескать, не поклоняемся иконам, а только чтим их – разница огромная! Во-первых, такого разделения нет в Библии, оно было введено как раз в ответ на обвинения. Во-вторых, практика показывает, что в действительности наш простой человек в иконах видит не объект почитания, а именно объект поклонения, принимая ее за самостоятельную божественную сущность.   Еще И.С. Проханов в эпоху, когда не проводили социологических исследований, задавал простым православным верующим простой же вопрос: «Вот икона с Иисусом Христом, а вот с Николаем Угодником – какая сильнее?» И получал ответ «Конечно Никола!» То есть иконе именно поклонялись как могущей самостоятельно произвести некое сверхъестественное действие, и не смущались тем, что Николай Угодник оказывался сильнее Самого Христа. Я не силен в «ридной мове», но доводилось читать, что в украинском языке иконы обозначаются словом «боги». Видимо, такое их обозначение дошло до нас от времен Владимира Равноапостольного, крестившего Русь более тысячи лет назад: тогда иконы восприняли как объект поклонения, так их и сейчас воспринимают. И тонкие рассуждения о разнице между «чтим» и «поклоняемся» годны для интеллектуальных упражнений на религиозные темы, но религиозную действительность   верно описать не могут. Такие выверты нужны, только если веру в Бога подменяют верой в церковь, а слово человеческое хотят поднять до уровня слова Божия, что недопустимо.   «Только мы сохранили в неприкосновенности все, что было при апостолах и в первые века христианства, ничего не добавляли», - уверяют нас приверженцы исторической церкви. Их мы узнаем по обыкновению креститься и прикладываться к иконам. Но не надо быть тонким знатоком истории раннего христианства, чтобы понять: если бы первым христианам, или самим апостолам предложили перекреститься или приложиться к иконе, они бы ни за что не пошли на это, скорее предпочли бы смерть. Замечательный православный христианин князь Е.Н. Трубецкой писал: «Неискаженный облик Христа считаю не конфессиональным, а сверхконфессиональным и окончательно отказываюсь верить, что Он в православии менее искажен, чем на Западе. Только у каждого искажение свое...» (Е.Н. Трубецкой. О христианском отношении к современным событиям. // Новый мир. 1990, №7, с.228).   (Не могу удержаться и приведу еще одну мысль этого глубокого православного богослова и философа: «Ветхий Завет был действительно заключен с одним народом - еврейским, но после того, сколько мне известно, о с о б о г о   завета с Россией Бог не заключал. Новый завет - не национальный, а вселенский, а потому никакого   о с о б о г о   народа-богоносца быть не может» (Там же, с.227).)   С точки зрения протестанта в исторической церкви слишком много отклонений от Библии, которые никак не прикроешь никакими словесными построениями. В том же ряду – рассуждения о святых, культ которых противоречит Писанию – в Новом Завете «святыми» именуются все верующие в Иисуса Христа, что хорошо согласуется с протестантским принципом всеобщего священства. Сказано также, что никто не в состоянии никого спасти, и если бы даже нашлись мужи праведные, подобные Ною, Даниилу и Иову, то и они «…не спасли бы ни сыновей, ни дочерей; праведностью своею они спасли бы только свои души» (Иез 14,20). И даже: «Так говорит Господь: проклят человек, который надеется на человека...» (Иер 17,5).   Пытаются обосновать молитвы святым такими рассуждениями: мы, дескать, не их просим, а через их посредничество – Иисуса Христа. Особенно часто просят о здоровье, что вполне оправдано, ибо сказано: «…молитесь друг за друга, чтобы исцелиться: много может усиленная молитва праведного» (Иак 5, 18). Но нигде не сказано, что надо молиться отошедшим в вечность. Между тем всякий молящийся святым просит не посредничества, а прямой помощи. Как кто-то недавно указал на форуме, никогда не говорят чего-то вроде «Святой Пантелеймон, попроси Господа исцелить», но всегда прямо: «Святой Пантелеймон, исцели!» Так что не посредник он в представлении молящегося, а сам, так сказать, «субъект исцеления».   А посредники не нужны, «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус» (1 Тим 2,5). Давно замечено: человек становится чрезвычайно изобретательным, когда ему хочется нарушить ясные заповеди Господа. Разумеется, никто не может запретить поклонение иконам и святым, но никто не может и заставить поклоняться им. А за свой выбор человек должен держать ответ перед Богом.                               * * *   Но есть одна сфера, где кажущееся пустословие играет положительную роль. Это сфера иронии, юмора. Наша способность подтрунивать над собой, если она не переходит известной грани (а такое, увы, бывает нередко), есть верное свидетельство здоровья нации, ее способности трезво взглянуть на себя. Не будем забывать: ирония свойственна и нашему Богу, выражение «Господь посмеется» встречается в Библии не раз. Вообще ирония, а особенно самоирония, есть достояние почти исключительно христианской цивилизации, на Востоке с этим обстоит куда хуже. По этому важному критерию Россия, несомненно, принадлежит Западу, чего-чего, а анекдотов, шуток (в том числе над собой) у нас всегда было с избытком.   Это помогало выжить во времена тесные. С.С Аверинцев верно отмечал: «В моей России, как и на всем пространстве государств-сателлитов, неуютное время сталинского и затем брежневского строя провоцировало удивительный подъем культуры политического анекдота. О, каким великим становится это искусство, когда оно дает индивиду последний шанс не погибнуть от удушья! Конечно, приходится пожелать, чтобы в нашей жизни больше не было таких факторов расцвета юмора» (Аверинцев Сергей. О духе времени и чувстве юмора // Новый мир. 2000, № 1, с. 138). Но, с другой стороны, можно сказать, что здесь все та же фига в кармане: вместо подлинно гражданской позиции и честной борьбы – политический анекдот, расхожая байка. Рассказал их – и вроде выполнил свой гражданский долг, заявил свою гражданскую позицию. Сам рассказывал, сам слушал с удовольствием, так что знаю: тут гордиться особенно нечем, это суррогат, а не борьба за свободу и достоинство личности. Но было приятно.    Эту позицию с «фигой в кармане» не назовешь ни самой достойной, ни самой действенной. Путать вымысел с истиной, погружаться в грезы – значит утрачивать связь с реальностью. А утрачивали ее чрезвычайно легко, очевидцы эпохи отмечали: в первые послереволюционные годы, когда вдруг проснулся колоссальный интерес к театру, неискушенные зрители из солдат открывали стрельбу по отрицательным персонажам, будучи не в силах стерпеть их злодейства. Да и сейчас искусство, по мнению многих, оказывает отрицательное воздействие на зрителя.   В этом упреке что-то есть: при слабом различении правды и вымысла, скажем, кино с чрезмерным изображении насилия может и впрямь оказывать прямое негативное воздействие. И если в США при показе насилия исходят из того, что, сопереживая героям таких фильмов, зритель как бы выпускает «заряд агрессии» и освобождается от нее, то наш зритель вполне, может увидеть в них «руководство к действию». И здесь чья вина: зрителя или создателей фильма? Все же излишняя внушаемость, подверженность художественному воздействию свидетельствует, прежде всего, о слабости веры, о неадекватной самоидентификации. Это позволяет манипулировать человеком при помощи искусства или пропаганды, говоря современным языком – зомбировать его. Это оказывается вполне достижимым при недостатке веры, при незнании слова Божия и Божьих заповедей.          Дело доходит до потребности блефовать перед самим собой, до патологической потребности опьяняться самовосхвалениями. Эту потребность используют тоталитарные режимы, прибегая к нехитрым штампам и стереотипам. Причем замечено, что чем они примитивнее, тем действеннее – об этом совершенно открыто говорили Гитлер и Геббельс. Гитлер в «Майн Кампф» прямо утверждал, что интеллектуализм – враг пропаганды. Он (и Геббельс) строили ее на простейших противопоставлениях сильный/слабый, нормальный/ненормальный, здоровый/больной, где первый член противопоставления «мы», а второй – «они», причем «они» складываются в образ врага, без которого тоталитарные режимы просто не могут существовать.   И очень прискорбно, что в наши дни потребность в пропаганде явно возрастает. Появилось слово «пиар», от publicrelations «публичные связи», «общественные отношения», этот термин, говорят, придумал племянник Зигмунда Фрейда, Эдвард Бернейс, эмигрировавший в Америку, где он и ввел его в употребление. (Он прожил до ста лет и умер всего несколько лет назад.) Профессия «пиарщик», становится все более востребованной, что тоже не свидетельствует о положительной динамике развития общества. Ибо пиарщик совершенно сознательно фабрикует (по сути – фальсифицирует) общественное мнение, создает «общественное согласие», на деле – его эрзац. Говорят, против пиара помогает политкорректность, но этот заморский фрукт, в отличие от пиара, никак не приживается на нашей почве и подвергается насмешкам – в том числе в нашей баптистской среде.       Что впереди Так что, скорее всего, быть нам с пиаром, но без политкорректности. И даже без элементарной вежливости и уважения друг к другу и к самим себе, хотя в принципе эти свойства нам не чужды. Однако едва ли они устоят перед мощным напором дурно пахнущих «мертвых слов», если вспомнить Н.С. Гумилева. В сущности, все слова, кроме слова Божия, Библии, могут иметь спасительный смысл лишь в той степени, в какой они соответствуют ей. А в нашей стране это случается не так уж часто. Но все же случается.   Но «мертвые слова» теснят и душат слово Божие, предание отодвигает его куда-то на периферию религиозного сознания, религиозной жизни. Забывают обличительный вопрос Самого Христа: «…зачем и вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего?» (Мф 15,3). Ответ один: ради гордыни, ради самовосхваления, которые тоже обличал Христос (все то же «вероисповедное чванство», которое не чуждо и нам, баптистам). Причем возрождается и самовосхваление времен коммунистических.   Показательно в этом отношении впечатление одной православной христианки от XV Рождественских чтений, состоявшихся в начале 2007 г. Вот что она пишет: «Оформление зала по стилю удивительно напоминало Кремлевский Дворец съездов, а официальная часть заседания, как машина времени, перенесла меня в 1970-е годы: на трибуну поднимались один за другим безликие представители администрации, организации, ассоциации и бесцветными голосами твердили о роли Церкви в духовном возрождении государства. Только и звучало "Церковь и государство", "государство и Церковь". Монотонная бессмыслица прервалась дважды: сначала страстными призывами А. Крутова "не бояться быть русскими" и "не стыдиться быть православными", вызвавшими бурные аплодисменты.., а затем речью какого-то активиста, призвавшего бороться с Америкой, окружившей бесовским кольцом Россию, и с "врагом православия" Фурсенко… Ни один из выступавших не говорил о Боге, не упомянул даже Имени Иисуса Христа, ни разу не сослался на Евангелие». Такие вот слова звучат громче всего в сегодняшней России.   Без Бога «ничего не можем». В наше время только и слышится: «величие», «монархия», «империя» и прочие слова из того же ряда. Что говорить, слова торжественные, иногда полезные, но приверженность комплексу идей, с ними связанным (а это идеи превосходства над всеми) еще Петр Бернгардович Струве около века назад назвал «сифилисом русской мысли». И болезнь эта, похоже, неизлечима. Нам не стоило бы забывать, что спасемся мы не этими словами, но именем Иисуса Христа, «…ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян 4,12).   И ничем другим: ни многомудрыми преданиями старцев, ни изящной литературой, ни, конечно же, мантрами, которые многим заменяют здравые рассуждения, нам не спастись. Никакой роковой обреченности нашей страны нет: Господь всегда благосклонно принимает покаяние хоть отдельного человека, хоть народа. В ХХ веке наша страна очень провинилась перед Ним.   Но о покаянии говорят лишь немногие лучшие представители нашего народа, нашей исторической церкви. А вот «мертвые слова» множатся и находят новую среду обитания. Имею в виду электронные СМИ, в которых их особенно много – так много, что иные верующие требуют перестать пользоваться ими на том основании, что очень уж там вольготно лукавому. Понять их можно, но все же отдавать этот недавно открытый информационный космос дьяволу означало бы капитулировать перед ним. Да, «дни лукавы» (Еф 5,16), но Господь требует от нас не уклонения от борьбы, а, напротив, ее активного ведения. И детям Божьим надо научиться выполнять Великое Поручение и во всемирной сети.   Потому что и впредь слова останутся главным средством выполнения этого Поручения, и только через слово можно донести до людей Благую Весть.  * * *

И.В. ПодберезскийTue, 11 Dec 2007 00:00:00 +0300Слово в России (часть 2)http://www.baptist.org.ru/articles/kafedra/118<h3 align="center"><span>Слово в Росии<br />часть 2 (см. <a href="http://baptist.org.ru/articles/kafedra/88">часть 1</a>)</span></h3> <h4 align="center"><span>Великое падение</span></h4> <p>У нас гордились тем, что наша страна – самая читающа ...

Слово в Росиичасть 2 (см. часть 1) Великое падение У нас гордились тем, что наша страна – самая читающая в мире, хотя , кажется, это одна из тех мантр, которыми любят утешаться россияне: серьезные исследования показывали, что были страны, в которых читали больше, чем в России. Тем не менее читающая публика в метро свидетельствовала о многом, как о многом же свидетельствовал колоссальный спрос на хорошие книги, издававшиеся огромными тиражами и наличие домашних библиотек во многих семьях. И вдруг все решительным образом переменилось Люди стали меньше читать (некоторые говорят – вообще престали, за исключением очень незначительного и очень маловлиятельного меньшинства), свои духовные потребности в чем угодно - в информации, в искусстве, в философствовании – они удовлетворяют помимо литературы, телевизор и компьютер заменяют и теснят книгу. Это особенно явственно видно на примере крупнейшего нашего писателя Александра Исаевича Солженицына, видимо, последнего «властителя дум», и, отметим попутно, одного из немногих, кому хватает ума и смелости говорить правду о баптистах России. Однако совершенно очевидно, что почетный титул «властителя» просто выходит из употребления, люди перестали нуждаться в них. В 60-70-е годы голос Солженицын, как ни заглушали его тогдашние власти, буквально потрясал всю страну, да и во всем мире к нему прислушивались как выразителю «русской души». Но вот в 1994 г. А.И. Солженицын вернулся в Россию. Одним из условий его возвращение была публикация массовым тиражом его известного труда «Как нам обустроить Россию». Книга, безусловно, умная, в ней куда больше здравых мыслей, чем в словах и делах тех, кто оказался во главе процесса преобразований «даже до сего дня». Ее издали невиданным ранее тиражом – если учесть все газетные публикации, то россияне получили 27 млн. экземпляров. И несмотря на то, что автор имел непререкаемый авторитет в нашей стране, его дельные мысли не возымели никакого действия, процесс преобразований как шел вкривь и вкось до этой публикации, так и пошел дальше. Мало того: голос А.И. Солженицына скоро вообще практически перестал звучать. Конечно, многим он пришелся не ко двору, но все же падение его влияния нельзя объяснить только противодействием косных сил, которые обвиняли его даже в том, что это он разрушил СССР, сбросив на него «идеологическую атомную бомб» в виде «Архипелага ГУЛАГ». Но все-таки открытого подавления инакомыслия, сопоставимого с тем, что было в годы застоя, сейчас нет, и Солженицын имеет возможность издавать свои сочинения. И что же? Объявленный тираж последнего собрания его сочинений составил всего три тысячи экземпляров! Когда в России было такое, чтобы ее первый писатель издавался столь малым тиражом? Это могло быть во времена Пушкина, когда вся читающая Россия насчитывала несколько десятков тысяч человек, но не в эпоху «всеобщей грамотности». Произошел какой-то резкий обвал, изменилась суть и назначение писательства, лишились былого значения роль и место писателя, резко упало влияние печатного слова, ненужной стала вся прежняя поэтика. Заметим, что об упадке русской литературы критика говорила всегда, в том числе и в годы, когда создавались величайшие произведения, доныне составляющие ее гордость. На ее деградацию жаловались и когда писал Пушкин, и когда творили Толстой и Достоевский, и в Серебряный век, и когда создавались лучшие произведения советского периода. Но сейчас, кажется, цифры свидетельствуют о действительно резком падении интереса к художественному вымыслу. Как пишет современный критик «В целом сегодня стало уже общепринятым говорить о снижении знаковой роли литературы в России — и ее чисто культурной значимости, и социальной привлекательности как для самих литературнообразованных россиян, так и для более широких групп населения, конце русского литературоцентризма и т.п. В общем плане это, пожалуй, верно. В частности, еще и поэтому население, включая имеющих высшее образование, теперь куда свободней признается в том, что не читает художественную литературу, не покупает беллетристику…для широких кругов российского населения в это десятилетие росла и без того высокая значимость телевидения как канала, несущего более привлекательные и доступные образцы современности и современного, прежде всего — относящегося к сфере развлечений, демонстративного поведения и т.п. Можно сказать, что государственно-идеологизированная, массово-мобилизационная модель культуры в России стала в определенном отношении меняться на массово-развлекательную…» (Борис Дубин. Литературная культура сегодня // «Знамя» 2002, №12) Как представляется, это – падение идеологической роли литературы – очень существенно. Идейность – а не художественность – открыто признавалась главным критерием оценки литературы в коммунистические времена, да и задолго до них. Это вытекало из прагматического, утилитарного подхода к литературе. «Они, - писал Эрнест Неизвестный о коммунистах, - считали, грубо говоря, что если изобразишь героя - все станут героями, изобразишь счастливого - все станут счастливыми; своего рода заклинание. Именно такая магия присуща фашизму и коммунизму; весь остальной мир относится к искусству как к частному делу художника» («Московские новости», №15, 18-24.04.2000) Но и без них и до них литература у нас всегда была идеологически перегружена, только она боролась за дело свободы и за достоинство человека. В других культурах, скажу еще раз, эту борьбу вели в публичной политике, в журналистике, публицистике, в памфлетах и парламентских дебатах, на митингах и демонстрациях. У нас – только в литературе, которая была немыслима без идеологического заряда. Ф.М. Достоевский писал: «В поэзии нужна страсть, нужна ваша идея, и непременно указующий перст, высоко поднятый». (Ф.М. Достоевский. ПСС, т.24., Л. 1981 с.308). Много спорили о том, хорошо это, или плохо: одни видели в такой ангажированности нашей литературы проявление ее высокой духовности, другие – ее недостаток. Если, говорили сторонники второй точки зрения, литература (и вообще искусство) берет на себя борьбу за политические права, то это плохо и для литературы, и для прав. Потому что это средство непригодно для политической борьбы – ее лучше вести на митингах, в газетной и журнальной публицистике, в законотворчестве, в состязательном судоговорении и т.п. Может быть, внезапное падение роли литературы в нашей стране как-то связано с осознанием этого факта – политическая борьба просто переместилась в более подходящие для нее сферы, что и вызвало утрату интереса к художественному слову. Правда, сохраняется и даже растет спрос на детективы, а также на книги, посвященные сексу и инопланетянам, и еще на фэнтэзи в духе Гарри Поттера - но не такими же книгами сильна и славна была великая русская литература? Обвал был вызван разными факторами: тут и вторжение Интернета, и совпавшая с ним резкая перемена общественных вкусов, вызванная изменением всей общественно-политической ситуации. Человек с мобильником – это уже не прежний потребитель книг, журналов и газет, человек, сидящий перед компьютером не привык читать лежа на диване. Да, переменилось слишком многое, жить «от пера», как я жил всю сознательную жизнь, стало невозможно, за тексты никто не хочет платить. Зато издать книгу сейчас может кто угодно – были бы деньги. И вот графоманы (им же в России несть числа, ибо у нас «каждый читатель мечтает стать писателем») получили великолепную возможность заявить о себе. Между прочим, среди них немало одержимых людей, и бывает, что человек продает последнее – квартиру, машину, берет кредит под безумные проценты, чтобы издать свой труд. Издают, а опубликованное никто не хочет читать, да обычно и не стоит. Тут тоже сказывается упомянутая выше вера в «печатное слово» и в значимость труда писателя. И пусть книга не разошлась, все равно можно сказать про себя: «автор», «писатель» - для иных одно это уже окупает все затраты.  Кажется, есть отрадное исключение: поэзия. Ее тиражи тоже упали, что свидетельствует об утрате ею массового читателя: трудно представить сейчас что-то вроде чтения стихов на стадионах, как это было в 60-70-е годы, или заполненный Политехнический музей, только Евтушенко еще удается собрать там аншлаг. Но поэзия сама по себе всегда элитна, элитен и ее потребитель. Ценители подлинной поэзии остались, может даже их число увеличилось. И что самое отрадное – не перевелись в России прекрасные поэты, есть они и в нашем братстве ЕХБ, я всегда с удовольствием читаю раздел поэзии в наших печатных СМИ.    Однако факт остается фактом: в целом значение и влияние литературы резко упало. Одни говорят о ее позоре и унижении, другие – о том, что литература была всего лишь больной печенью очень гепатитной России и приветствуют десакрализацию литературы, освобождение страны от магии и чар печатного слова, возвращение из мира грез в мир реальный. Как ни бодрятся шестидесятники, как ни говорят об этой самой эмансипации как о деле нужном и полезном, трудно отделаться от впечатления, что они переживают самую настоящую растерянность – того, что случилось, никто из них не ожидал и не предвидел. Сужу по себе: я по возрасту и по духовному складу принадлежу к этому поколению, хотя и не состоял в активных диссидентах – был слишком большим жизнелюбом для этого, ограничивался той же фигой в кармане, но основные идеи этого поколения я разделял и разделяю. И вдруг режим рухнул совершенно неожиданно, а идеи стали никому не нужны. Почему это произошло – никто не дал вразумительного ответа. Даже лютые враги советской власти были убеждены в ее несокрушимости, и немудрено, что самое убедительное объяснение случившегося - непосредственное вмешательство Бога в дела нашей страны. Она стала другой. Мир, в котором не надо гоняться за интересной (а в те времена это значило обязательно с крамольным душком) книгой – не мир шестидесятников, а особенно непонятен им мир, в котором можно говорить что хочешь. «Фига в кармане» была привычней, с этой «фигой» подавалось нечто умное и полезное. Теперь, когда писать можно все, умное и полезное просто потонуло в неумном и бесполезном, а часто и откровенно вредном, вроде порнографии, шовинизма, оккультизма и так далее.   Возможно, найдутся творческие личности, которые сумеют возродить былую роль литературы. Но для этого им надо будет найти новые подходы к читающей публике, угадать ее еще ею самой не осознанные запросы и удовлетворить их. Это очень нелегко – тем более, что, возможно, нет и не будет у этой публики таких запросов (эстетических, духовных и т.д.), которые может удовлетворить только литература. По крайней мере не просматриваются пока эти запросы, как не видно и крупных литературных фигур – они явно мельчают, кто-то из современных литераторов (Дмитрий Быков, кажется) справедливо заметил, что сейчас настало время писателей второго плана. И это не только у нас, достаточно познакомиться с творчеством последних лауреатов нобелевской премии в области литературы, чтобы увидеть: калибр мастеров слова явно мельчает.   Это сознают и сами писатели – наиболее честные из них не претендуют на звание властителей дум и пророков, роль которых у нас всегда, начиная с XIX века, играли первые писатели земли русской. Я воспитан на их произведениях, иное мне принять трудно, я попробовал – не очень получилось. И теперь, когда выдается время для чтения (а это случается редко) предпочитаю перечитывать классику. Последние мои подвиги в этой сфере – перечитал «Войну и мир», «Анну Каренину» и «Воскресенье» Толстого, сейчас заново читаю полное собрание сочинений Достоевского – благо оно у меня есть.   Из современных авторов читаю не столько их художественные произведения (мне это, признаюсь, трудно), сколько их мысли о литературе, о жизни, о современном человеке. И вот тут нахожу немало для себя интересного, такого, что мне вполне созвучно. В частности – о роли и месте современной литературы в жизни человека, особенно молодого. Вот что говорит Владимир Сорокин, чьи произведения я пробовал читать, но не преуспел: «Лично для меня литература отделена от жизни… Весь мой опыт в литературе - это попытка снять с этой области некую мистическую паутину, которой она была окутана последние два века. Мысль о том, что писатель должен быть пророком или учителем общества - прямое следствие заблуждения, которое возникло со второй половины XIX века. Появление таких писателей, как Толстой или Достоевский, а также кризис православия привели к тому, что к концу XIX века литература заняла место непомерно большее, чем ей полагалось… Сталину принадлежит чудовищное высказывание о том, что "писатели - это инженеры человеческих душ". С этого момента литература окончательно была поставлена на место Бога… Нужно сбросить с себя всю эту фальшивую паутину и понять, что литература - это просто то, без чего люди пока не могут обойтись. А лекарство это или наркотик - непонятно, все зависит от дозы. Мне рассказывали, что одна девушка много лет назад сошла с ума на почве романа "Идиот". Одна девочка в клинике - это не так страшно. Но когда сотни тысяч человек в таком шизофреническом состоянии сидят на литературном "наркотике", не видя реалий современной жизни, - это ненормально» («Независимая газета», 2.07.2003). Мне кажется справедливым мнение Риммы Казаковой, которая пишет:      Удалая попса побеждает      Стёб и трёп – без печали!      А ведь Библия утверждает:      «Слово было вначале…»              Может, все-таки время очнется,              Загрустит виновато…               Но, боюсь, всё по новой начнется              Не с молитвы,              А с мата. Грустно, но очень похоже на правду.   Non-fiction  Однако надо признать, что нехудожественное слово, «литература факта» и non-fiction, по-прежнему оказывает большое влияние на состояние умов. Это всякого рода статьи, эссе, «записки», даже переписка выдающихся лиц. Интерес к этому жанру существует давно, уже чуть ли не полтысячелетия – со времен переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским, которого царь корил за «злобесное изменное собацкое умышление». Нехудожественное слово в России тоже всегда было очень влиятельным – вспомним тексты Радищева, Белинского, Михайловского, Лаврова. Существовал и некритический подход к ним. Примитивные журнальные и газетные опусы Ленина выходили тогда же, когда печатались глубокие и тонкие рассуждения Бердяева, Булгакова, Мережковского, когда появились «Вехи», где был дан точный диагноз болезней российского общества и предложены эффективные способы лечения. И все равно в ту чуму погрузились. Ибо пошли не за веховцами, а за Лениным и Троцким, чьи нехитрые построения оказали куда более сильное воздействие и на умы, и на весь ход российской истории. А потом и вовсе стали превозносить как высшее достижение человеческого разума примитивнейшие тексты Сталина (а ведь его и соратники по партии считали олицетворением посредственности), по сравнению с которыми даже ленинские писания и в самом деле выглядели как жемчужины, хотя они производили комическое впечатление на фоне достижений тогдашней русской мысли. И тем не менее они превращались в императив, которому готовы были следовать – и следовали – многие, что обошлось нашему народу в миллионы жертв. Вообще: стоит кому-нибудь сказать какую-нибудь глупость «со значением», как она у нас норовит превратиться суть ли не перл, восхищающий многих. Это отмечал еще И.А. Бунин, наш первый нобелевский лауреат: «Что, скажем, могло быть глупее проповеди босячества и всяческого самодурства в стране и без того босой, лыком препоясанной и искони веков самодурной? Однако же мы на руках носили Горького... Все-то у нас повод к книжным разглагольствованиям, к речению схоластических пошлостей. Пришел какой-то Горький с лубочной ахинеей о каком-то уже, который “вполз высоко в горы и лег там”, - и буквально ошеломил Россию этим ужом» (Ив. Бунин. Великий дурман. М., 1997, с. 101,102). Именно эти тексты «про ужей» одержали верх, хотя без всякой деконструкции заставляли усомниться в том, что они могли содержать какой бы то ни было смысл. Вопреки здравому подходу, такими текстами пытались объяснить все происходящее в мире. И сейчас есть тексты, претендующие на значимость, но совершенно не обладающие ею. Пишут их чрезвычайно самоуверенные люди, не способные взглянуть на себя и свои писания трезво, убежденные, что именно им дано точно выразить суть дела. Их особенно много во всякого рода самодеятельных «аналитических центрах», и совсем несть им числа в Интернете. Для всех их характерен разоблачительный уклон, в чем появляется какая-то исконная особенность национального менталитета. Неверие и недоверие к очевидности приводит к тому, что везде и во всем усматривают тайный смысл, злой умысел, заговор.  И тайный смысл, и злой умысел, и заговоры действительно имеют место, но не из них одних состоит жизнь - в ней они встречаются не так уж часто. Между тем умы определенного склада видят только их и ищут только их – и всегда находят. Почитайте «аналитические записки» наших специалистов по международным отношениям – все они о том, как плетут против нас козни, как дать им отпор. Козни и в самом деле случаются, но если исходить из того, что кроме них ничего нет и быть не может, то картина мира получится весьма сюрреалистическая. Она и получается. Тут без Фрейда не обойдешься: эти люди плохо представляют себе, как мыслят и как действуют наши партнеры на международной арене и исходят исключительно из того, как они сами поступили бы, окажись они на их месте. У фрейдистов это называется проекция: проекция себя и своих представлений на другого. Вроде дают анализ, а присмотришься – документ ценен не тем, что он дает знания о стратегии и действиях партнеров по делам международным, сколько об устройстве (обычно весьма примитивном) мозгов авторов «анализа», беспощадно разоблачающих врагов. То же самое встречается в наших баптистских препирательствах в Интернете: там нередко недобрые люди прямо ставят своей задачей всех разоблачать и сдирать маски. Они просто не могут поверить, что нормальное состояние человека – быть без всякой маски, и что такие люди есть, а потому готовы сдирать (и сдирающие) живую кожу. (В иные времена именно люди такого склада везде отыскивали «врагов народа».) Вспомним еще раз «Архипелаг ВСЕХБ», который дает чрезвычайно сомнительную информацию о нашем братстве, зато очень достоверную об авторе этого опуса и его комплексах. И можно с удовлетворением отметить, что все они не остались без внимания. Впрочем, указывать на это авторам таких текстов бесполезно: люди такого сорта слишком серьезно и трепетно относятся к себе и неспособны взглянуть на себя критически. Они непоколебимо уверены, что пишут объективно и попали в самую точку: «Посмотрите, какая реакция!» Это точно описано Карлом Густавом Юнгом: когда внутренняя ситуация не осознается, она проецируется вовне как судьба. А собственная склонность творить пакости легко выдается за выполнение библейской заповеди «Но и обличайте!» (Еф 5,11). Тут следует вспомнить не только Фрейда и Юнга, но и нашего великого «земляка», калининградца Иммануила Канта. Он считал, что мы не может достоверно знать ничего, лежащего за пределами нашего разума, а этот инструмент познания не всемогущ. Отсюда его «критики»: чистого разума, практического разума, способности суждения. Не совсем корректно привлекать столь великое имя при рассуждениях о нынешних толкователях реальности, но все же можно с уверенностью сказать, что их разум (как чистый, так и практический, а равно и их способность суждения) ограничен чрезвычайно. Многие писания (как профессиональные, так и любительские) знакомят нас не с реальностью, а с представлениями авторов об этой реальности, и часто ничего другого дать не могут.          Казалось бы, сам жанр nonfiction исключает вымысел, но только не у нас, ибо здесь платоновский подход к реальности заявляет о себе очень громко. Складывается впечатление, что по мере утраты художественной литературой своего значения и воздействия на умы, некоторые ее свойства (вымысел) перекочевывают туда, где им вроде бы совсем не место – в эссе и даже по видимости вполне научные статьи «про политику». Многие из них насквозь пронизаны конспирологическим духом, в них очень много фантазии и мало объективности. Как пишет Глеб Павловский, «Русские политические тексты невероятно литературнозависимы. Они исходно беллетризируют любую ситуацию и обращаются с политической проблемой, как с сюжетом… Похоже что великая русская литература играет с нами злую шутку, заменяя логику сюжетикой, а факты рифмовками». И в самом деле, «как написано» по воздействию на умы у нас нередко значит больше, чем «что написано», не мысль, а ее подача определяет это воздействие. Этим беззастенчиво пользуются политтехнологи, выработавшие эффективные средства оболванивания людей. Противостоять им не так уж трудно, для этого нужна только вера – но много ли в России действительно верующих людей? Сама действенность политтехнологий свидетельствует: нет, немного. У нас ловкое словцо может натворить много бед. Возможно, не так уж неправ был А. Синявский, утверждавший, что Октябрьская революция победила потому, что использовала три удачных слова - «большевик», «чека» и «совет», нашедших такой отклик в народной душе. А задолго до того, еще в XVI веке, неискушенные русские люди ассоциировали имя «Лютер» со словом «лютый», что у многих вызывало неблагожелательное отношение к протестантству. Н.А. Бердяев писал: "Огромная масса людей живет не реальностями и не существенностями, а внешними покровами вещей, видит лишь одежду и по одежде всякого встречает. … Никакой собственный реальный опыт уже не связывается со словами, которые, однако, определяют все оценки жизни». Это подметил еще Ф.М. Достоевский, у которого Шигалев в «Бесах» все требовал все делать «как в тетрадке получилось»: стало быть, уверял он, иначе и нельзя, несмотря ни на какие последствия. Но Шигалев – литературный персонаж, лицо вымышленное. А вот В.И. Ленин – лицо вполне реальное. Его соратник Лев Троцкий в своих воспоминаниях пишет, что в первое время после прихода большевиков к власти Ленин неоднократно заявлял: «Через полгода у нас будет социализм, и мы станем сильнейшим государством на земле». Он, судя по всему, и впрямь верил, что им удалось разбудить «творческую энергию масс», освободив их от эксплуатации и от «порабощающего влияния религии».    Разлад написанного с действительностью начался давно, и были у нас ученые, которые хорошо видели это недостаток и прослеживали его с давних времен. В.О. Ключевский писал, что  Владимир Мономах «..задумал написать поучение своим детям; здесь он заповедал им не преступать клятвы, не забывать убогих, не убивать ни правого, ни виноватого, не губить никакой души христианской, а среди будничных дрязг своей многотрудной жизни и нарушал клятву, и шел, и громил русские села, гоняясь за своим братом-князем в усобице, и, напав врасплох на христианский город, не оставлял в нем, по собственному сознанию, «ни челядины, ни скотины» (В.О. Ключевский. Неопубликованные произведения. М., 1983, с. 302).  У нас всегда было полно людей, которые вполне довольствуются наличием приличных текстов, не замечая совершенно неприличной действительности, разительно противоречащей этим текстам. Во времена Сталина приняли вполне приличную конституцию – и построили лагеря, куда загнали чуть ли не полстраны. С удовольствием говорили: «Воюют не числом, а уменьем» - и все-таки воевали числом, великое множество примеров чему было в последней великой войне: достаточно вспомнить хотя бы «невский пятачок», где положили сотни тысяч солдат. У нас чем больше жертв, тем величественнее подвиг. Хотя еще Ф.М. Достоевский отмечал в «Дневнике писателя»: «..ныне воюют не столько оружием, сколько умом, и согласитесь, что это последнее обстоятельство для нас особенно невыгодно» (Ф.М. Достоевский. ПСС, т.21., Л. 1980 с.92). Согласимся, никуда не денешься. В сталинские времена повторяли формулу, выдвинутую вождем всех народов: «Сын за отца не отвечает» - и расстреливали детей с 12 лет. Мысль совершает совершенно немыслимые зигзаги: в студенческой молодости мне доводилось слышать об отмирании государства через его усиление. Сейчас я дожил до развития демократии через ее свертывание (не чем иным наращивание «суверенности демократии» и быть не может). У нас любят такие «вывихи мысли», у нас способны находить метафизические глубины в элементарном скотстве (как находили их в злодеяниях 1917 и последующего годов) – и тем оправдывать его. Расхождение слова и дела встречается сплошь и рядом. «Мы денег в чужом кармане не считаем» - а присмотреться, прислушаться к происходящему в России - все только этим и занимаются. При большевиках неустанно повторяли: «Человек – высшая ценность, самое главное, все делается для него», потому что была потребность в этой мантре. А на деле никогда и нигде человек не находился в таком унижении, как у нас в те годы. Этих слов    требовали от власти, и она удовлетворяла эти требования, совершенно не заботясь о претворении их в жизнь. Чтобы человек стал главным нужен не декрет сверху, а иное состояние умов, коего у нас нет. Так скорее всего повторять будут и впредь, а на деле ничего не изменится, но всем будет приятно. У нас полно мудрых речений, свидетельствующих о правильном понимании сути дела - и действительность, свидетельствующая о полном непонимании этой самой сути дела. У нас, кажется, не действует восточная пословица «Сколько ни говори халва, сладко на станет». Нам - становится сладко, мы часто этим и довольствуемся, и lip-service в России - важнейшее служение.  И.П. Павлов утверждал даже, что русский народ левополушарный, и что его представления о мире формируются не реальной жизнью, а текстами, которые создаются в левом полушарии. Он говорил, что у русских «…условные рефлексы    координированы не с действием, а со словом”, и считал эту национальную особенность неблагоприятной, так как она затрудняет возможность “воспринимать   действительность как таковую». Еще он говорил, что «...русская мысль совершенно не применяет критики метода, т.е. нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни…Русский человек, не знаю почему, не стремится понять то, что он видит». (Иван П.Павлов. О русском уме. ЛГ 31.07.1991). (О Павлове говорят, будто он был человеком верующим, но это не так: как и многие естественники, сформировавшиеся в XIX веке, он не верил в Бога, но когда его верующий друг молодости покончил с собой из-за того, что Павлов подорвал его веру, великий физиолог стал осторожнее высказываться о Боге. Однако он терпеть не мог большевиков и после революции всякий раз демонстративно крестился на храмы, чтобы позлить их.) Нежелание посмотреть на «подлинную действительность» присуще у нас и многим верующим. От имени церкви часто изрекается человеческое слово, слабо соотносимое как со словом Божьим, так и с «естественным порядком вещей». Человеческое слово незаконно и бесчинно претендует на безошибочность, а это не что иное, как покушение на суверенность Бога. Так сильно претендует, что, на взгляд со стороны, здесь верят не столько в Бога, сколько в церковь. Причем на таких претендующих не действует ничто: ни слово Божие, с которым они явно расходятся, ни собственный горький исторический опыт. Все христиане исходят из того, что Христос – Господин и истории, в ней Он осуществляет Свой замысел о той иди иной стране, в том числе нашей. В какой-то мере, хотя и не до конца, нам дано понять этот замысел. О нем свидетельствует ход истории, события, происходящие в стране, со страной, с ее церковью. А у нас они в ХХ веке никак не свидетельствовали об особой любви Бога к России, а некоторые, в том числе православные, считают, что Бог оставил Россию гораздо раньше. Еще в XVII веке протопоп Аввакум, не последний человек в русском православии, высказал мысль, что дьявол выпросил у Бога Русь себе, и Бог уступил ему ее – в наказание за ее грехи. Вовсе не обязательно разделять эту точку зрения, но и игнорировать ее нельзя. Тем более, что сторонники такого взгляда могут привести в его защиту не так уж мало доводов, хотя бы тот же наш ХХ век, когда лукавый явно торжествовал в нашей стране. Так нет же, немало людей из пишущей братии как ни в чем не бывало занимаются самовосхвалением, словно не в чем нам каяться, не за что просить прощения у Господа. Почти полтора века назад Достоевский призывал: «…судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает…» Ф.М. Достоевский. ПСС, т. 22, Л., 1981, с. 43) но трудно забыть и зверства против верующих века минувшего и оправдать их. Были бы «великие и святые вещи», то заявили бы они как-то о себе за полтора-то века? Заявило совсем другое. Говорили о смирении, кротости и незлобивости, а явилось зверство и скотство.   Как писал И.А. Бунин, «Россия ХХ века христианской веры далеко оставила за собой Рим с его гонениями на первохристиан и прежде всего по числу этих жертв, не говоря уже о характере этих гонений, неописуемых по мерзости и зверству» (И.А. Бунин. Великий Дурман М.,1997, с. 73). А С.Н. Булгаков, другой очевидец происходивших в России мерзостей, писал:   «Боже мой, неужели даже все происходящее теперь с Россией неспособно освободить русские головы от славянофильского тумана? Иногда мне прямо кажется, что эта мечтательность вреднее, ядовитее даже социалистического бреда. Она предает нашу волю, погружает нас в созерцательный квиетизм. Верно, только немецкие шпицрутены будут выколачивать из нас эту восточную химеричность и вселять трезвость. Вот в чем настоящая причина русского кризиса» (Вехи. Из глубины. М.,1991, с.350). Много можно привести столь же горьких слов, сказанных нашими мыслителями, столкнувшимися с   реальностью. Однако, как это водится у нас, словам этим мало кто внимает, отовсюду слышится: «только мы верим правильно» да «только у нас подлинная вера». Уверенность в правоте своей веры есть непременный атрибут всякой религии, однако эта уверенность должна подкрепляться фактами. Что нам делать с десятилетиями безбожия? И никуда это зверство и это скотство не ушли, о чем свидетельствует дикий случай, происшедший в конце 2006 г. в Тверской области, где сожгли местного батюшку с матушкой и тремя малолетними детьми. История эта имела много толкований, но как бы то ни было, она явно свидетельствует, что в отношениях народа с православной церковью далеко не все благополучно. Аналитики полагают, что после крушения большевизма, гнавшего все церкви России, в народе поднялось доверие к РПЦ, которое, однако, на наших глазах довольно быстро сменяется разочарованием, что находит выражение в таких чудовищных поступках. И главный упрек первенствующей церкви – в жадности и стяжательстве, на недопустимость которых указывал и патриарх Алексий II.   Вообще вряд ли уместно говорить о своей правоте и своей исключительности, если никак не удается наладить нормальную жизнь, простой быт, если человеку не комфортно, если ему неудобно жить. Можно сколь угодно презрительно отзываться о «заземленности» и «бескрылости», о неспособности «устремляться ввысь» - если в стране человеку не обеспечен нормальный быт, она не вправе претендовать на почетное место в мире. Если человек стоит по колено в грязи и не замечает этого, мыслями витая в облаках, встает вопрос об адекватности, и вопрос этот имеет малоутешительный ответ. И есть у нас люди, которые утверждают, что устремляемся ввысь потому только, что лень навести порядок на земле: и привычки нет, и не умеем, да и надобность в чистоте напрочь отсутствует.                     (см. окончание: часть 3)   

И.В. ПодберезскийMon, 15 Oct 2007 00:00:00 +0400Слово в Россииhttp://www.baptist.org.ru/articles/kafedra/88<h2 style="text-align: center;"><span>Слово в России</span></h2> <div style="text-align: center;"> <h4>Часть 1</h4> </div> <h4><span>Слово Божье…</span></h4> <p style="text-align: left;"><span>«В начале было Слово, и Слово было у Бо ...

Слово в России Часть 1 Слово Божье… «В начале было Слово, и Слово было у Бога и слово было Бог. Оно было в начале у Бога» (Ин 1,1-2). Эти исполненные глубочайшего смысла слова открывают четвертое Евангелие, им посвящены многие тома бесчисленных богословских сочинений. Мы не будем на них останавливаться, отметим только, что «в начале» здесь означает не просто точку отсчета на временной оси, а первопричину всего сущего: «Все через Него стало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет» ( Ин 1, 3-4). Словом было создано всё, Слово Божье и потом непосредственно вмешивалось в ход истории, меняло его, творило чудеса. Как писал замечательный поэт Николай Гумилев:  В оный день, когда над миром новымБог склонял свое лицо, тогдаСолнце останавливали словом,Словом разрушали города. … Но забыли мы, что осияноТолько слово средь земных тревогИ в Евангелии от ИоаннаСказано, что слово это - Бог. Слово Божье не утратило своей силы и в наши дни, всё по-прежнему направляется и движется Богом, Его Словом, а вот люди все больше утрачивают способность разглядеть направляющую руку Божью за кажущейся сумятицей и невнятицей происходящего. А между тем только слово Божье по-прежнему творит волю Господа: «…слово Мое, которое исходит из уст Моих, - оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его» (Ис 55,11). Есть замысел Бога о мире, который Он и осуществляет с тех самых пор, как сотворил мир «из ничего». Высшее творение – человек, создан «по образу и подобию» Божьему и потому тоже способный творить, но, в отличие от Бога, Который благ и творит только добро, человек грешен, и наряду со способностью творить добро обладает – и часто пользуется – способностью творить зло.  К Богу невозможно прийти, не родившись свыше, не преобразовавшись в новую тварь, не отказавшись от греха. Христос звал не просто говорить правильные слова, но и жить по заповеди Его. «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам» (Ин 14,21). А если человек объявил себя христианином, но как пил так и пьет, как бил жену, так и бьет, как обманывал, так и обманывает, как крал так и крадет, как сквернословил так и сквернословит, то он не родился свыше и соблюдение обрядов и повторение некоторых формул не поможет ему, ибо, как сказал Сам Спаситель: «Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!", войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф 7, 21).  Между тем вокруг нас немало повторяющих правильные слова, а волю Отца Небесного и Самого Иисуса, выраженную в Их заповедях, не исполняющих. О таковых сказал пророк Исайя «…этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня, и благоговение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих» (Ис 29,13.). Не будем углубляться в философские тонкости о созидательной роли Божьего слова – тема необъятная, без специальной подготовки никакой общей эрудиции, никаких общих знаний не хватит. Всякий жаждущий постигнуть мудрость легко найдет соответствую литературу. Скажем только, что сущность веры состоит прежде всего в признании иного плана бытия – высшего, подлинного, который является первопричиной того несовершенного мира, в котором мы обретаемся. Тоска по этому высшему Бытию, тоска по Богу звучит в прекрасных словах псалмопевца: «Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего» (Пс 41, 6 и 12). Слово Божье, Библия, объясняет нам источник этого смущения и указывает единственный надежный способ преодолеть его – для этого надо уверовать и уповать на Бога. Все остальное – плотские радости, успех, удовлетворение земных потребностей – не в состоянии дать покой душе, мятущейся без Бога.                … и слово человеческое У нас речь пойдет в основном не о том слове, которое Логос и которое «было вначале», а о человеческом слове. Оно тоже не бессильно – но лишь в той мере, в какой соответствует Слову Божьему. В нем может быть отблеск того подлинного Слова, о котором говорится в первом стихе Евангелия от Иоанна. А может и не быть. Видимо, именно такое человеческое слово имел в виду апостол Павел когда писал коринфянам: «…но я скоро приду к вам, если угодно будет Господу, и испытаю не слова возгордившихся, а силу, ибо Царство Божие не в слове, а в силе» (1 Кор 19-20). Тут явно подразумевается не Слово «в начале», а слово   возгордившихся в своей суетности людей, которым неплохо владеет и лукавый. Иногда различают два способа восприятия действительности и, соответственно, два способа отношения к слову. Первый – платоновский, названный по имени древнегреческого мыслителя, которого считают первым уже   «профессиональным философом», но в то же время и еще «традиционным мудрецом». Он искал «беспредпосылочное начало», в котором с некоторыми натяжками можно усмотреть аналогию библейскому Логосу. Он различал вечные идеи как подлинное бытие (по нему тоскует человек и к нему стремится его ум) и земное бытие как их инобытие и несовершенное подобие. Эмпирический мир, в котором мы обретаемся, обусловлен Миром Иным, он же высший, он же подлинный. Позднее эти соображения легли в основу спора реалистов, наделявших идеи (слова) реальным существованием и номиналистов, утверждавших, что идеи существуют не в действительности, а только в нашем уме, действительным же существованием наделены только единичные вещи. Считается, что русское мышление тяготеет к реализму в таком философском смысле, оно верит в подлинное существование идей. Конкретные вещи – явно низшего плана, мир, в котором они существуют – мир низменный, не заслуживающий уважения и (для некоторых) даже внимания. Тем не менее для многих современных философов наличие общего в конкретных вещах (т.е. в низменном мире) есть свидетельство (а то и доказательство) существования неких идеальных сущностей, лежащих в основе реальных вещей   (в пределе - Единой Сущности, Бога). Платона вспоминают чаще всего в связи с пословицей «Платон мне друг, но истина дороже». Нам, однако, этот философ и мудрец часто оказывается дороже истины. Раз   идеи, слова обладают самостоятельным существованием и явно выше презренных конкретных вещей, то они полагаются своего рода первопричинами, первосущностями, в нашем же несовершенном мире существуют только их несовершенные отражения; а потому   действительности предлагается покорно следовать за прекрасными идеями. Иногда это изрядно портит жизнь: если приглянулась какая-то идея, концепция - например, идея всеобщего коммунистического счастья - то надо под нее переделать действительность, не считаясь ни с какими издержками ("уж больно хороша"). Уважения к имеющемуся порядку вещей нет никакого, нет и уважения к людям, живущим при этом порядке. Именно   такое отношение к эмпирической данности делает жизнь невыносимой, ибо давно было сказано: вечно взыскующие града Китежа и на меньшее не согласные, обречены жить в городе Глупове. Всякое сомнение в вот-вот должных наступить благодетельных последствиях решительных мер по перекройке действительности рассматриваются как ретроградство, а то и похуже, всякое слово критики преобразования - как реакционность и нежелание двигаться вперед по пути прогресса. Вот и творят, что хотят. Салтыков-Щедрин говорил о чиновниках центрального аппарата власти как о "петербургских озорниках", современные «озорники» оставили их далеко позади по озорству. И еще он говорил, что результатами озорников не проймешь: если после них образуется пустыня, то они только скажут, что стало быть, иного и не заслужили по причине кувшинности. При платоновском подходе торжествует свободная игра мысли и воображения. Для него характерна устремленность ввысь при полном невнимании к земному (мыслями, воображением в небесах, в сфере абсолютного блага; а на земле - свинарник и ГУЛАГ); предпочтение (по Ницше) дальнего ближнему при отвращении к земному ("низменному", "мещанскому"). Наиболее увлекательным оказывается строительство воздушных замков. Само по себе это занятие можно было бы признать и безвредным, а мечтательность - простительной слабостью. Однако мечтатели ломают и уродуют жизнь в угоду очередной прихоти. Причем утверждается, что преобразования можно провести решительно и быстро ("Рожь не поспеет, как социализм будет готов", - говорили чевенгурцы). Этим у нас страдали и страдают не только образованные верхи, которые обвиняются во всех российских бедах, но и не очень образованные низы, как-то сразу поверившие в тот же коммунизм и рьяно взявшиеся строить его, забыв и веру, и царя, и отечество. Аристотелевское начало, представленное у нас очень слабо, практически отсутствующее, предполагает пристальное внимание и уважение к данности, которую человеческие слова не творят, а лишь описывают, и чем точнее, тем лучше. Вещи существуют сами по себе, а идеи – всего лишь их отражение в сознании. Данность, эмпирика заслуживают уважительного отношения, но как раз это в России всегда трактовалось как заземленность, узколобость, бездуховность и потому презиралось. Аристотелевский подход - это принцип английского газона, он предполагает постепенность, основательность, тщательное взвешивание возможных последствий любых действий, к чему у нас просто неспособны, к чему часто испытывают подлинное отвращение. Главное - "чтоб дух захватывало" , "чтоб ветер в ушах свистел". Платоновский подход мы предпочитаем не потому, что начитались Платона, а труды Аристотеля нам как-то не попадались. Платоновский подход дан в виде природной склонности, которая предполагает принцип "как только... (найдем идею), так сразу ... (получим счастье)". Тут очень легко скатиться в паранойю - многие и скатываются, так как захватившая воображение идея без труда превращается в моноидею, в idee fixe. Подтверждение ей ищут не в жизни, а опять же в сфере идей, искусственных образов. Цитата из художественного произведения считается веским доказательством, в религиозном споре о католичестве совершенно спокойно могут привести цитату из легенды о Великом инквизиторе, хотя судить о католиках по этой легенде - то же самое, что судить о цыганах по поэме Пушкина «Цыганы». Поверхностные афоризмы и фольклорные формулы («наши перегородки не достают до неба» или, из другого ряда, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», а то и вовсе бессмысленное «Выше знамя..!» и т.п.) заменяют продуманные концепции и тщательную работу мысли, обладают какой-то завораживающей силой. Это уходит в седую древность, когда мир был еще заколдован и принадлежал демонам (по мнению некоторых мыслителей расколдовала его и вернула Богу только Реформация). В ту же древность уходят и некоторые заклинания, похожие на приведенные выше формулы, вроде «Дождик, дождик перестань», пришедшие к нам из незапамятных времен. Об этом свидетельствует ритмическое сходство с английским Rain, raingoaway –   в основе и русского и английского вариантов явно лежит один и тот же интонационный рисунок, которым пользовались наши далекие предки во времена праиндоевропейской общности. Они заклинали стихийные силы такими формулами и верили в их действенность. Чем-то сходным пользуются и творцы нынешних лозунгов, стремящиеся найти емкие формулы, способные объединить людей. Тягу к такому объединению, не всегда основанному на здравом смысле, отмечал еще Ф. М. Достоевский: «Увлекает тоже очень русского человека слово все: «я, как и все», - «я с общим мнением согласен», - «все идем, ура!» Но есть тут и еще странность: русский человек сам себя обольстить, прельстить, увлечь и уговорить очень любит» (Ф.М. Достоевский. ПСС. Т. 26, Л., 1984, с. 47). Любит и сейчас: в таком не совсем адекватном состоянии погруженности в мир слов-заклинаний, «обольщения и прельщения» пребывают у нас многие, даже большинство. Как уже говорилось, это явление уходит корнями в седую древность, когда люди не знали подлинного Бога, когда торжествовало магическое сознание, для которого имя   намного важнее сути. Они создавали (многие и сейчас создают) какой-то параллельный выдуманный мир, в котором и обитают. Примитивные племена убеждены, что   вещи и явления суть не то, чем они кажутся, не то, что они есть – и обязательно находятся люди, берущиеся показать их «подлинную суть», всякие маги, чародеи, колдуны. Полно таких магов и вокруг нас. Библия предупреждает: «…не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего» (Втор 18,10-12). Сказано очень ясно, но, как ни печально, и в наши дни в России среди именующих себя христианами, немало таких, которые обращаются и к вышепоименованным людям, «мерзким перед Господом», равно как «…к вызывателям умерших.., к шептунам и чревовещателям» (Ис 8,19). И бывало, что к таковым приравнивали писателей, «тружеников пера», мастеров навевать «сон золотой», иногда даже прямо обвиняли их во всех бедах, постигших Россию, о чем чуть позже. Но сразу можно сказать, что едва ли литература виновата в постигших Россию бедах. Они всегда и везде от незнания Бога, от неправильного поклонения и служения Ему, от того, что люди слушают других людей, а не Самого Господа. Слово, Которым был создан мир, Которым «останавливали солнце» и «разрушали города» подменили словом человеческим, каковым является и человеческое же предание. Об этом говорил Сам Христос: «… вы, оставив заповедь Божию, держитесь предания человеческого (Мк 7,8). О таком «оставлении» с тревогой пишут и некоторые православные авторы: «Иконописи, песнопениям, аскетической литературе, акафистам и канонам уделяется куда больше внимания, чем Священному Писанию - центру и источнику христианской жизни, поскольку оно говорит о личности Христа... БИБЛИЯ оказывается в этом случае лишь фоном, а основное внимание направляется на Святых Отцов, Добротолюбие, Феофана Затворника, Игнатия Брянчанинова, иконы, пение. Учителем становится не Писание, а Предание» (Александр Борисов. Побелевшие нивы. М., 1994, с.53,54.).  Говорить о равночестии Писания и предания, считают протестанты, признающие принцип SolaScriptura, «только Писание», недопустимо, это значит уравнивать Слово Божье и слово человеческое. Фактически же – ставить предание впереди Писания. Уже приходилось отмечать, что уравнивание Писания и предания неизбежно приводит к подчинению первого второму. В самом деле, отцы церкви, уважаемые богословы, церковные иерархи высказывались практически по всем стихам Библии, давали им свое толкование. И если мы признали предание «равночестным» Писанию, то их толкование уже нельзя обойти, нельзя игнорировать - его надо принимать. Считается, что отцы церкви разбирались в Писании куда лучше ныне живущих, и следовать надо только им. Так они стали между человеком и словом Божьим, загородили его от человека. Лютер провозгласил нечто совершенно противоположное:   «Я не признаю никаких установленных правил истолкования Слова Божьего, поскольку для Слова Божьего, преподающего свободу во всех отношениях, нет уз (2 Тим 2,9)». Опору на творения отцов церкви он считал недостаточной: «Мы читаем только сочинения Отцов Церкви, ограничиваемся только ими и никогда глубоко не изучаем Писание. И этим мы уподобляемся тем, которые смотрят на придорожные вехи, но по дороге, тем не менее, не идут»   (Мартин Лютер. Избранные произведения. СПб., 1994, с.23, 110). Вех этих много, часто они указывают в совершенно противоположных направлениях: в корпусе речений отцов церкви можно найти высказывания самого противоположного свойства. Они не образуют того единства, которое представляет собой Писание – последнее не противоречит себе, отцы же церкви сплошь и рядом противоречат друг другу. Уже по одному этому к ним надо относиться со здоровым скепсисом: в патристике есть немало ценного, но в ней же и немало ошибочного. У отцов церкви – а равно и в постановлениях соборов – можно найти не только ценные мысли, но и оправдание всякого рода пакостям (антисемитизму, например), опираясь на предание  можно защищать совершенно противоположные взгляды, в том числе и самые сомнительные. Труды отцов церкви и соборов не могут служить надежным богословским, нравственным и интеллектуальным ориентиром - слишком удобны (даже удобопревратны, если воспользоваться православным оборотом), и потому не надежны. Мерилом может быть – только и исключительно - Писание, которое, полагают протестанты, никак не может быть равночестным преданию: первое от Бога, второе – от людей. Пусть достойных, пусть иногда изрекавших несомненные истины, но все-таки всего лишь людей, а людское, человеческое, никак нельзя уравнивать с божественным.    Sola Scriptura, знаете ли.       Иные православные мыслители совершенно открыто ставят предание впереди Слова Божия: «Всякое писание, - утверждал А.С. Хомяков, - которое церковь по наущению Духа Святого признает своим, есть Священное Писание» (цит. по: П.Н.Милюков. Очерки по истории русской культуры. М., 1994, Т. 2, ч.1, с.183), т.е. не Писание определяет какой быть церкви, а церковь определяет, каким быть Писанию. Или, как выразился один участник нашего «Форума»: «Вообще-то у баптистов ошибка в самом начале. Почему-то они думают, что Писание создает церковь, хотя, на самом деле, происходит как раз наоборот. По-моему, это очевидно». Тут несколько неясно выражены субъектно-объектные отношения («Писание создает церковь» - непонятно, кто кого создает), но думается, понятно, что хочет сказать автор: куда Писанию до предания, до церкви. Несмотря на утвердительный пафос творца этой категорической сентенции, очевидно как раз обратное: не может нечто, имеющее смешанную богочеловеческую природу (церковь), создавать нечто, имеющее природу чисто божественную (Писание, Библию). Фактически это означает, что нечто сотворенное (церковь) ставится выше Творца – это нашло свое отражение в «Легенде о Великом Инквизиторе», Достоевского, которую некоторые мыслители применяют и к нашей исторической церкви. «Врата ада» не одолеют только церковь как мистическое тело Христово, полноту которой знает лишь Сам Христос. А вот институция с уставами, адресами, телефонами, email’ами, штатом служителей и прочими атрибутами земных установлений очень даже может ошибаться и даже неизбежно ошибается. Наша история убедительно доказывает это.    Утверждать непогрешимость церкви здесь, на земле, ничем не лучше, чем утверждать непогрешимость одного человека, папы. Ничто, имеющее хоть что-то от человека, ничто, в чем есть человеческая природа, не может претендовать на безошибочность.                        В мире грез… Дар слова дан нам для постижения Бога и созданного Им мира, однако люди при неправильном понимании Бога пользуются этим даром для заклинаний. А еще он дан нам в утешение и в наслаждение. Эти последние функции выполняет художественное слово, прежде всего поэзия. Художественное слово хоть оно и человеческое, теснее всего связано с божественным словом и может осуществлять некую важную миссию, способствовать постижению Господа и Его замысла о нас, приближать нас к Богу. Или удалять от Него - так тоже бывает.    В нашей стране высокую миссию приближать нас к Богу несет русская литература, которая во всем цивилизованном мире именуется великой – и с полным основанием. Культура, к которой мы все принадлежим, великая русская культура, является литературоцентричной, или, как иногда говорят, логоцентричной. Это значит что ее высшее выражение, высшие достижения проявляются в искусстве слова, в литературе. Если об американской культуре мы судим прежде всего по кинофильмам, об итальянской – по музыке (хотя и не только), то о нашей культуре мир судит по нашей литературе. И в этом он прав - русский гений отчетливее всего проявляется в художественном слове, и современную мировую культуру и литературу невозможно представить без литературы русской. Русские «книжные люди», всегда за высшее счастье почитали, как они говорили,    «насладиться чистых духовных словес». И в наше время никто не возражает, когда мы определяем себя как народ Пушкина и Достоевского. Заметим, что и тут без лукавого не обходится: следы его наущений можно обнаружить в творчестве даже самых великих наших поэтов и писателей, начиная с Пушкина, который написал не только вдохновенного «Пророка», не только «Отцы пустынники». Оставим в покое всем известную «Гавриилиаду», напомним написанные в Молдавии строки:         На этих днях, [среди] собора,          Митрополит, седой обжора,           Перед обедом невзначай              Велел жить долго всей России         И с сыном птички и Марии         Пошел христосоваться в рай... Трудно увидеть здесь христианина, почтительного сына православной церкви… И так чуть ли не у всех наших поэтов: проникновенные стихи о вере, о России и рядом   – откровенное богохульство. Как у Есенина: «Положи меня в русской рубахе // Под иконами умирать», и у него же: «Я хватаю бога за бороду // И молюсь ему матерщиной».   Тем не менее налицо чрезмерная вера в действенность слова, особенно печатного. Тот же Пушкин писал: «Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все еще думаем: как это может быть глупо или несправедливо? Ведь это напечатано!» Достоевский возвещал: «…действительность определяют поэты» (Ф.М. Достоевский. ПСС, т.23., Л. 1981 с.190), и с этим мало кто спорил. Вера (не всегда обоснованная) в значимость людей пера тоже не знала пределов, самые жестокие тираны у нас всерьез побаивались: что скажут о них поэты? Отсюда феномен запрещенной литературы, причем запрещение только способствовало росту ее влияния. Этот феномен мне - в силу возрастных причин – хорошо известен, я сам знакомился и с «Доктором Живаго», и с «Архипелагом», и с «Моими показаниями» по текстам, полученным от верных друзей - их давали на одну ночь, как тогда говорили, «почитать с фонариком под одеялом». Власть готова была убить – и убивала - за художественное слово, как убила Осипа Мандельштама. Иногда в этом видят проявление нашей особой духовности, хотя гордиться тут особенно нечем: преследование писателей характерно для тиранических режимов любой цивилизации – вспомним Салмана Рушди. Да, «поэт в России – больше, чем поэт», но, в конце концов, у нас то же самое можно сказать о ком угодно – хоть о самом мелком чиновнике, хоть о сантехнике (причем «сантехник в России больше, чем сантехник» звучит даже убедительнее, чем те же слова о поэте). Справедливо, мне кажется, отмечали, что в ХХ веке в истории нашей литературы более почетное место заняли не те, кто воспевал советскую власть, а те, кто сотрудничал с нею, держа фигу в кармане. Как пишет один автор: «Перемудрившие с фигой отправлялись в лагеря, а слишком активное сотрудничество с властями превращало автора в простого бюрократа от пропаганды». Однако среди поэтов России было немало подлинных мучеников, а потому небезосновательным кажется высказанное кем-то мнение, что у нас они нередко заменяли святых. Как и о святых, о них нельзя было молвить непочтительное слово, и всякое упоминание об их не всегда достойной и пристойной жизни воспринималось (да и сейчас воспринимается) как кощунство и богохульство, как покушение на всю нашу культуру .  Бесспорно, литература есть ее основание, средоточие и высшее достижение, она - главный итог всей нашей истории. Говорят, что она - выражение судьбы и предназначения нашего народа, и она же – высшее самовыражение русского гения. Ею, полагали многие, Россия оправдается перед Богом, только через нее русская культура вела диалог с другими культурами мира, выступая на равных с ними правах. Литература возвышала человека над «свинцовыми мерзостями» нашего бытия, оправдывала его в собственных глазах. С. Н. Булгаков в публичной лекции об Иване Карамазове говорил: «До сих пор мы, русские, мало чем обогатили мировую  философскую литературу, и единственным нашим оригинальным философом  остается пока Влад. Соловьев. Однако если мы не имеем обширной и оригинальной научной литературы по философии, то мы имеем наиболее философскую изящную литературу; та сила мысли нашего народа, которая не выразилась в научных трактатах, нашла для себя исход в художественных образах, и в этом отношении в течение XIX века, по крайней мере второй половины его, мы в лице Достоевского и Толстого, даже Тургенева, в меньшей степени и Чехова – идем впереди европейской литературы, являясь для нее образцом. Великие сокровища духа скоплены в нашей литературе, и нужно уметь ценить их». Иногда это приводило к зазнайству, и другой наш мыслитель, Георгий Петрович Федотов, уже будучи в эмиграции, предостерегал против переоценки влияния литературы на жизнь нашей страны, которая, писал он, якобы «…уже накопила в своей литературе такие ценности свободолюбия, которые могут зажечь священный огонь в новых поколениях. Думать так - значит страшно переоценивать значение книги в развитии души. Мы почерпаем в книгах лишь то что ищет наше сознательное или бессознательное... Да и только ли свободолюбию учат русские классики? Гоголь и Достоевский были апологетами самодержавия, Толстой - анархии, Пушкин примирился с монархией Николая». (Г. Федотов. Россия и свобода // Знамя. 1989, №12, с. 213) Несмотря на эти предостережения литература долгое время оставалась самой почтенной и уважаемой сферой деятельности. Издать книгу для многих составляло цель и смысл всей жизни. Или опубликоваться в «толстом журнале». Это особое и хорошо описанное явление в русской   литературе и, шире, культуре. Со времен редактировавшегося еще Пушкиным «Современника» «толстый журнал» был средоточием не только литературной, но всей культурной и общественной жизни страны, приговоры, вынесенные на его страницах были окончательными и обжалованию не подлежали. Тон среди них задавали журналы демократической и либеральной направленности, так что многие даже жаловались на засилье и тиранию либералов и демократов в печати. Надо признать, что влияние этого лагеря в литературе и публицистике было куда большим, чем в реальной жизни, а вот когда они оказывались во власти или около нее, их действия часто были неуклюжими и неумелыми и обычно терпели крах. Мысль о том, что литература – это одно, а реальность – совсем другое, не давалась многим, и только такие проницательные умы, как В.С. Соловьев, отмечали, что надо учитывать такую вещь, как «непрактичность хороших немецких принципов в условиях русской действительности» (В. С. Соловьев. Сочинения в двух томах. Т.2, М., 1989, с.628). Она и сейчас не дается, что особенно ярко проявилось в период преобразований последних лет, когда чужие принципы (пусть и хорошие) взялись пересаживать на нашу почву, нимало не задумываясь об их несоответствии нашим реалиям. За что пришлось расплачиваться многим, в том числе дискредитацией этих принципов, без которых все-таки нельзя, если мы хотим уцелеть и занять достойное место в мире.  В России, следовавшей платоновскому, а не аристотелевскому началу, всегда плохо различали мир должного и мир сущего. Считалось (и считается), что есть правила, отклоняться от которых в художественном произведении нельзя. Нельзя, например, писать правду о войне – надо «как положено». Даже многие фронтовики не принимали творчество Василя Быкова и Виктора Астафьева, показывавших изнанку войны - «так нельзя писать». Никого не устраивает то, что есть, хотя вроде все знают, что именно «нужно». Однако как только начинают осуществлять это «как надо», опять получают нечто невразумительное. У нас всякий прекрасно знает, как должно быть (то и дело слышится безапелляционное: "Надо чтобы все..., вот тогда..."), и мало кто интересуется, как оно есть на самом деле. При преобладании платоновского подхода человек плохо отличает должное от сущего, мнение от факта, литературу от жизни, вымысел от действительности; причем первое явно полагается более важным. Человек часто оказывается на грани паранойи, бывает, пересекает эту грань. Как писал один из авторов «Вех», пишущие люди у нас «…часто страдают излишней верой в силу своих призывов» (Вехи. Из глубины. М.,1991, с. 395). Плохо различают мир реальный и мир виртуальный, действительность и мечтания. Люди пребывают в мире грез, причем часто грезят наяву, выдавая это за особую духовность, хотя чаще это неспособность понять действительность, которую надо отражать не только в красивых, но и в правдивых словах. В России, имея дело с людьми (православными особенно), надо всегда решать вопрос: вот этот человек где сейчас обретается - в реальном мире, или виртуальном? Или то там, то там, иногда не замечая, как переходит из одного мира в другой. Мы по праву гордимся нашей великой литературой, не осознавая, что действительность находится с нею в вопиющем противоречии: все благородное, честное, доброе, великодушное в избытке представлено в словесности, но очень скупо – в реальной жизни, где многие изъяны предпочитали не замечать. В литературе люди мучаются муками совести – и полная бессовестность, полное бесстыдство в реальной жизни, к которой многие просто не хотят переходить – слишком травмирует. Один из самых глубоких православных умов, С.С. Аверинцев, писал: «…нет никакого добра в психологической наклонности некоторых моих соплеменников и единоверцев переживать переход к реальности непременно как разочарование» (НГ Религии. 13.10.1990, с. 5). Мой коллега, Е.Б. Рашковский, пишет: «Издержкой этой великой, но во многих отношениях обреченной российско-интеллигентской культуры оказалась слишком высокая степень доверчивости к учительному писательскому слову, слишком глубокая погруженность образованной части общества в тогдашнюю «виртуальную реальность» художественных и публицистических текстов. Этот элемент «логоцентризма» своеобразно сказывался на многих чертах культурной жизни России XIX-XX веков. Облик литературного (т.е. явно вымышленного!) персонажа становился неотъемлемым мерилом человеческого облика живых, невымышленных людей, литературный персонаж, литературная конвенция становились как бы обязательной частью самомоделирования человека в учебном процессе и во внутренней жизни». (Е.Б. Рашковский. Постмодерн, культурная революция или культурная контрреволюция? // Постиндустриальный мир: центр, периферия, Россия. М., 1999, с. 69). Это и в самом деле так: все битвы ведутся не в действительной жизни, а на страницах художественных или публицистических произведений - там мы необыкновенно благородны, там у нас торжествует добро над злом, свобода над тиранией. За свободу у нас тоже боролась почти исключительно литература, а это плохо и для литературы, и для свободы - она проиграна там, где за нее борется искусство, есть другие инструменты борьбы, более адекватные, о чем ниже. Все это нисколько не мешало нам вполне заслуженно гордиться своей литературой. Правда, были и у нас, и за рубежом мыслители, которые утверждали, что кроме литературы у нас, собственно, ничего и нет. Им возражал Ф.М. Достоевский:  «Нельзя же, - писал он, - предположить смешную мысль, что природа одарила нас одними литературными способностями» (Ф.М. Достоевский. ПСС, т.25., Л. 1983 с.202). Хотя чем же, собственно смешна эта мысль? У нас, как писал Булгаков, даже философия фактически   была частью литературы, она действительно «наше все». И тут мы не одиноки: в Латинской Америке тоже весьма недурная литература, а вот жизни в латиноамериканских странах не позавидуешь - там обожают своих откровенно неадекватных правителей и терпят их долго. Мысль о том, что русская литература – это «фейерверк вместо солнца», нечто вроде морока, от которого давно пора освободить россиян, что по ней нельзя судить о народе, высказывалась еще на заре ХХ века, в эпоху «Вех» и позже. Иногда говорили даже о словоблудии, о тяге к вранью, которого у нас с избытком – недаром классики русской мысли считали Хлестакова национальным типом. Но судить о народе только по литературе было бы легкомысленным. Иван Солоневич писал в работе «Народная монархия»: «Психология народа не может быть понята по его литературе. Литература отражает только отдельные клочки национального быта — и, кроме того, клочки, резко окрашенные в цвет лорнета наблюдателя. Так, Лев Толстой, разочарованный крепостник, с одной стороны, рисовал быт русской знати, окрашенный в цвета розовой идеализации этого быта, и, с другой, отражал чувство обреченности родного писателю слоя. Ф. Достоевский — быт деклассированного и озлобленного разночинца, окрашенный в тона писательской эпилепсии. А. Чехов — быт мелкой интеллигенции, туберкулезного происхождения. М. Горький — социал-демократического босяка. Л. Андреев — просто свои алкогольные кошмары». Не подействовали эти слова, «расколдовать мир» не удалось, напротив, морок только усилился. Вот пример опасной магии слов: Хорошо, что нет царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря. Только звезды ледяные. Только миллионы лет. Хорошо - что никого. Хорошо - что ничего. Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать. Это жуткое стихотворение написано Георгием Ивановым, которого многие считали первым поэтом русской эмиграции. Может, и хорошо, что такого рода строки перестали завораживать? Ведь отчасти под воздействием этого морока принялись строить рай на земле, а построили весьма убедительное подобие ада, в который лжеучители завели наш народ не без помощи слова, не без помощи литературы. Один из самых оригинальных и глубоких русских мыслителей, В.В. Розанов писал в «Апокалипсисе нашего времени»: «По содержанию литература русская есть такая мерзость, - такая мерзость бесстыдства и наглости, - как ни единая литература. В большом Царстве, с большою силою, при народе трудолюбивом, смышленом, покорном,-- что она сделала? Она не выучила и не внушила выучить -- чтобы этот народ хотя научили гвоздь выковать, серп исполнить, косу для косьбы сделать ("вывозим косы из Австрии", - география)» Это он написал вскоре после революции, и увидел в происходившем верный признак скорого исчезновения России: «Бог не захотел более быть Руси. Он гонит ее из-под солнца. "Уйдите, ненужные люди". Почему мы "ненужные"? Да уж давно мы писали в "золотой своей литературе": "Дневник лишнего человека", "Записки ненужного человека". Тоже - _праздного человека". Выдумали "подполья" всякие... Мы как-то прятались от света солнечного, точно стыдясь за себя. Человек, который стыдится себя - разве от него не застыдится солнце? … Значит, мы "не нужны" в подсолнечной и уходим в какую-то ночь. Hочь. Hебытие. Могила». А Варлам Шаламов, о котором нам еще придется говорить, писал: «Великие русские писатели-гуманисты второй половины девятнадцатого века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменем в веке двадцатом». Однако надо и то иметь в виду, что дело здесь не только в литературе и литераторах. Может, они и не без вины, поскольку некоторые из них, по слову М.Жванецкого, «Ненавидели жизнь, которую прославляли, прославляли жизнь, которую ненавидели». Но главное все же в том, что существовала (и существует) мечтательное и в конечном счете неадекватное состояние умов, daydreaming. И вина здесь не только авторов. Есть не только творец текстов, но их потребитель, есть «заказчик», и есть «исполнитель». И в нормальном обществе главный – всегда заказчик, покупатель, а не исполнитель, не продавец. Это только у нас, где помнят нехватку всего и где «сидеть на дефиците» означало влияние и власть, могли придумать стратегию «энергетической сверхдержавы» и попробовать сыграть роль распорядительницы энергетического дефицита, надеясь таким образом обрести власть над миром. Цивилизованный мир воспринимает такую ситуацию как ненормальную и сделает все, чтобы вернуться в нормальное состояние – и вернется, можно не сомневаться, ибо в нормальном обществе все же главное покупатель, а не продавец. Продавцы нефти - арабские страны, Венесуэла и Мексика - не преуспели с такой стратегией, и вынуждены довольствоваться ролью обслуги. Так и в литературе главную роль играет все-таки потребитель текстов. Да, хороший писатель всегда немного впереди заказчика-покупателя – но всегда очень немного (если много, то встает вопрос либо о его гениальности, либо о его безумии). Хороший писатель предчувствует «заказ» даже когда он еще не сформулирован заказчиком – и удовлетворяет его. За что и получает славу и почести. И бесполезно «разоблачать» фильмы вроде «Кубанских казаков», показавший целиком вымышленный мир - они, дескать, «уводили человека от реальности». Да уводили – но от реальности хотел уйти сам человек. Я отлично помню колоссальное воздействие, которое он оказал на умы более полувека назад (тысячи людей писали письма с просьбой зачислить их в тот выдуманный колхоз) – дело в состоянии этих умов, настоятельно требовавших такого морока. Склонность – и потребность - грезить, вызвана неверными отношениями с реальностью, в первую очередь с Высшей Реальностью, с Богом. Это потребность в идолах, в «снах золотых», которые и навевала литература, сама ставшая идолом, и для многих заменившая реальность – в том числе Высшую. У нас ведь «все не так», как говаривали сто с лишним лет назад, это в Европе мужик бунтует, чтобы стать графом, а у нас бунтует граф, чтобы стать мужиком. Хорошая, даже великая литература не оправдывает несносного житья. Да, великие тексты могут звать к Высшему, к Богу, но если в реальной жизни нет никаких следов этого высшего, если в реальной жизни не выполняются заповеди Бога, то возникает вопрос: не тщетно ли такое искусство, можно ли им оправдаться? (См. продолжение Часть 2) 

И.В. ПодберезскийFri, 07 Sep 2007 00:00:00 +0400Разные мысли о разном 4http://www.baptist.org.ru/articles/kafedra/58<h3><span style="font-weight: bold;">Допрос</span></h3> Следователь: Ну, рассказывайте.<br />Подследственный: Что рассказывать-то? <br />Следователь: А рассказывайте все, как было. С самого начала.<br />Подследственный: В начале сотворил Бог небо и ...

Допрос Следователь: Ну, рассказывайте.Подследственный: Что рассказывать-то? Следователь: А рассказывайте все, как было. С самого начала.Подследственный: В начале сотворил Бог небо и землю… Экранизация Солженицына Начали экранизировать Солженицына, а все-таки вряд ли нам когда–либо доведется увидеть на экране знаменитую повесть об Иване Денисовиче, хотя это произведение вполне «кинематографично»: в нем есть динамика, подходящие для кино диалоги, можно дать выразительные крупные планы. Когда-то она, как писали в те времена, спасла честь русской литературы и самой России. Но вот беда: в этой повести русскую религиозность, да и саму русскость выражает Алешка-баптист. (Позднее Солженицын писал, что упорнее всего от него добивались снятия «разговора с баптистом».) «Рядом с Шуховым Алешка смотрит на солнце и радуется, улыбка на губы сошла. Щеки вваленные, на пайке сидит, нигде не подрабатывает - чему рад? По воскресеньям все с другими баптистами шепчется. С них лагеря как с гуся вода. По двадцать пять лет вкатили им за баптистскую веру - неуж думают тем от веры отвадить?»Не отвадили. А вот о православных там сказано, что они «забыли какой рукой креститься», а их поп, по словам Ивана Денисовича «трем бабам в три города алименты платит, а с четвертой семьей живет. И архиерей областной у него на крючке, лапу жирную наш поп архиерею дает». А о самом Алешке Иван Денисович отзывается так: «Безотказный этот Алешка, о чем ни попроси. Каб все на свете такие были, и Шухов бы был такой. Если человек просит - отчего не пособить? Это верно у них». У баптистов много чего верного, но это тоже никто не осмелится сказать в нынешней России.И не услыхать нам диалог Ивана Денисовича и Алешки: - Слава тебе, Господи, еще один день прошел!Услышал Алешка, как Иван Денисович вслух Бога похвалил, и обернулся.- Ведь вот, Иван Денисович, душа-то ваша просится Богу молиться. Почему ж вы ей воли не даете, а?Покосился Шухов на Алешку. Глаза, как свечки две, теплятся. Вздохнул.- Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не доходят, или в «жалобе отказать»...- Вот потому, Иван Денисыч, что молились вы мало, плохо, без усердия, вот потому и не сбылось по молитвам вашим. Молитва должна быть неотступна! И если будете веру иметь и скажете этой горе - перейди! - перейдет.Усмехнулся Иван Денисович и еще одну папиросу скрутил...- Брось ты, Алешка, трепаться. Не видал я, чтобы горы ходили. Но, сказать, и гор-то самих я не видал. А вы вот на Кавказе всем своим баптистским клубом молились - хоть одна перешла?Тоже горюны: Богу молились, кому они мешали? Всем вкруговую по двадцать пять сунули. Потому пора теперь такая - двадцать пять, одна мерка.- А мы об этом не молились, Денисыч, - Алешка внушает. Перелез к Шухову с евангелием своим к Шухову поближе, к лицу самому.- Из всего земного молиться нам Господь завещал только о хлебе насущном: «Хлеб наш насущный дай нам днесь!»- Пайку, значит? - спросил Шухов.А Алешка свое, глазами уговаривает больше слов и еще рукой за руку тереблет, поглаживает:- Иван Денисыч! Молиться не о том надо, чтобы посылку прислали или чтоб лишняя порция баланды. Что высоко у людей, то мерзость перед Богом! Молиться надо о духовном, чтоб Господь с нашего сердца накипь злую снимал… Нет, не хватит смелости у современного отечественного кинематографа такое поведать.   Вопрос на каком-то «Форуме» «Почему Бог – Святой, Дух – Святой, а патриарх – святейший?» На научной конференции Обсуждаем проблемы цивилизаций, трудовой этики. Я говорю о русских сектантах протестантского толка, в частности, о молоканах, их вкладе в экономику Сибири. В перерыве ко мне подходит женщина: - Я из молокан. Вы тоже?-Нет, я баптист. (По нынешним временам это вызывает разве что удивление.) А почему не вернетесь к своим?- Да так как-то… А все родственники - люди замечательные: честные, чистые. Вряд ли все же вернется. Честность и чистота останутся где-то сбоку отечественной жизни, а эти качества так нужны в самой ее сердцевине... Так говорят староверы «Кукишеперстные никонияне». Сколько надо человек, чтобы ввернуть лампочку? Это старый анекдот об эмигрантах из разных стран, и ответ обычно гласит что-то вроде: «Пять. Один стоит на столе и держит лампочку, а четверо вертят стол».В применении к христианам этот анекдот выглядит так.Пятидесятники: Десять. Один вкручивает, девять молятся, чтобы отогнать духов тьмы. (Вариант: Один. Но только при условии, что Дух движет им.)Кальвинисты: Ни одного. Свет включается и выключается сам в предустановленное время. Православные: Никаких лампочек! Только свечи. Католики: Один. Но обязательно надо перекреститься и призвать Деву Марию.Баптисты: Пятнадцать. Один вкручивает лампочку, остальные образуют три комитета по принятию решения о замене лампочки Епископальная церковь: Восемь. Один идет за электриком, семь громогласно заявляют, что старая лампочка им нравилась гораздо больше. Мормоны: Пять. Один мужчина меняет лампочку, его четыре жены дают ему советы.Методисты: Вопрос не корректен. Свет может быть слишком